Майя Кучерская, Наринэ Абгарян, Марина Степнова, Коллектив авторов, Александр Цыпкин
О любви. Истории и рассказы

© Авторы, 2016

© ООО «Издательство АСТ», 2016

От редакции

Около двух лет в оргкомитет проекта «Народная книга» приходили письма из разных стран на конкурс историй о любви. Мы читали, обсуждали, спорили, делились с авторами впечатлениями и замечаниями, объясняли им свое понимание жанра, публиковали лучшие тексты на сайте проекта.

Определиться с выбором было непросто, почти во всех историях были свои достоинства. Мы остановились на нескольких десятках текстов, наиболее удачно совпадающих с концепцией конкурса.

И вот книга собрана! В нее вошли самые разные истории о любви во всех ее ипостасях. Не каждая любовная сага заканчивается хэппи-эндом и не каждая счастливая безоблачная влюбленность завершается сигналами клаксонов свадебного кортежа. Все гораздо сложнее и непредсказуемее… О чем и поведали наши уважаемые авторы.

Они прислали нам истории о превратностях первой любви, об обыкновенном семейном счастье, о неожиданных и невосполнимых потерях, об анекдотических курьезах, о запутанных любовных отношениях – словом, обо всех перипетиях самого загадочного чувства – лежащих на поверхности и надежно замаскированных.

Большинство авторов историй – любители. Но есть среди них и маститые писатели: Марина Степнова, Майя Кучерская, Наринэ Абгарян и др.

Желаем приятного чтения!

Просто вместе

Наринэ Абгарян. Любовь
(из сборника повестей и рассказов «Зулали»)

Аваканц Маро, теребя пуговицу жакета, громко, на весь судебный зал, глотала слюну.

За спиной, угнездившись на скрипучей скамье суетливой воробьиной стаей, шушукались ее соседки – Крнатанц Меланья, Василанц Катинка и Макаранц Софа. Иногда, не прерывая шушуканья, Меланья с Софой поворачивались в сторону ответчика и окидывали его осуждающим взглядом. Катинка, чтоб не отрываться от вязания, головы не повертывала, но каждый раз, когда подруги осуждающе смотрели, сокрушенно цокала языком. Ответчик – высокий, седобородый и неожиданно чернобровый старик – на каждое цоканье дергал плечом и кхекал. Заслышав его кхеканье, Маро громко сглатывала и усерднее теребила пуговицу жакета.

Стенографистка, молоденькая двадцатилетняя девочка (Маро, подслеповато щурясь, попыталась разобрать, чьих она кровей, но потом сдалась – молодежь сейчас так причесывается и красится, что своего от чужого не отличишь), заправляла бумагу в пишущую машинку. Судья, прикрыв глаза, ждал, когда она закончит.

– Я готова, – звонко отрапортовала стенографистка. Судья, поморщившись, открыл глаза. Несмотря на распахнутые окна, в комнате стояла невозможная духота. Октябрь, хоть и напустил щедрого разноцветья и подмораживал утреннюю росу, но убавлять полуденную жару не собирался – в обед солнце шпарило так, словно за окном не ополовиненная осень, а самое ее начало.

– Можете продолжать, истица, – разрешил судья.

Маро вцепилась теперь уже обеими руками в пуговицу жакета.

– Извини, сынок… забыла, где остановилась, – повинилась она.

Машинистка с готовностью заглянула в записи.

– …ударил ковшиком, – подсказала она шепотом.

Меланья с Софой повернули головы, Катинка цокнула языком, ответчик кхекнул.

– Тишина в зале! – повысил голос судья.

Маро убрала в карман жакета оторванную пуговицу, вцепилась в другую.

– Ну да. Ударил ковшиком. Эмалированным. По голове. В этом ковшике я обычно яйца варю, ну или там пшенку для цыплят… хороший ковшик, неубиваемый. Служит верой и правдой двадцать лет. Я его роняла несколько раз, а ему хоть бы хны. Не погнулся, и даже эмаль не облупилась…

– Не отвлекайтесь, истица.

– Ага. Так вот. Ударил он меня этим ковшиком по голове. Два раза. Потом выгнал из дому на веранду. Там персики сушились, дольками, на подносах. Схватил он один поднос и швырнул в меня. Попал в спину, вот сюда. – Маро погладила себя по пояснице. Вздохнула. – Сухофрукты попортил…

Судья перевел взгляд на ответчика. Тот сидел, сложив на коленях искореженные тяжелым деревенским трудом ладони. Несмотря на почтенный возраст, телосложения он был внушительного – осанистый, с широкими плечами и спиной, длинными руками и крепкими ногами. Лицо у него было открытое и какое-то очень располагающее: выцветшие от возраста желтоватые глаза, глубокие морщины, кривоватый, но красиво слепленный нос, рыжие подпалины в седой бороде – от табака. «А ведь по благообразному виду и не скажешь, что способен на такое», – подумал судья. Расценив его пристальное, но доброжелательное внимание как поддержку, старик, оживившись, пожал плечами и воздел в недоумевающем жесте указательный палец – дескать, смотри, чего вытворяет! Судья поспешно отвел взгляд и нахмурился.

– Потом он меня спустил с лестницы, – продолжала Маро.

– Как спустил?

– Ну как… За шиворот схватил и ногой поддал. Вот сюда. – Она хотела показать куда, но смутилась.

– Ниже спины, – подсказал судья.

– Ага, ниже спины. Потом он гонял меня по двору метлой, пока я не выбежала на улицу.

Видно, терпение у старика кончилось. Он громко кхекнул и встал. Воробьиная стая на задней скамье сердито зашебаршилась, пальцы машинистки застыли над клавиатурой.

– Значит, я ее метлой не только гонял, но и бил! – уточнил старик.

Голос у него оказался прокуренный, с отчетливой хрипотцой, некоторые слова он выговаривал дробно, переводя между слогами дыхание.

Судья выпрямился.

– Ответчик, вам слово не давали!

– Зачем давать, я сам скажу, когда захочу, – оскорбился старик, потоптался на месте, мелко переступая изношенными ботинками, махнул рукой и сел.

– Продолжайте, – разрешил судья истице.

Маро убрала в карман вторую оторванную пуговицу, вцепилась в третью.

– Так вы без пуговиц останетесь, – улыбнулся судья.

– А? А!!! Ничего, потом пришью. Я, когда волнуюсь, часто так… Потому пуговицы пришиваю слабенько, чтобы с мясом не отрывать.

– Кстати, мясо я тебе зубами не рвал? А то мало ли, вдруг рвал! – ржаво поинтересовался старик.

– Ответчик! – повысил голос судья.

Старик махнул на него рукой – да подожди ты, я с женой разговариваю!

– Семьдесят лет, а врешь, как малолетняя дуреха! Тьху! – Он плюнул в сердцах на дощатый пол и старательно растер плевок ботинком.

Судья вскочил с такой поспешностью, что опрокинул стул.

– Если вы сейчас же не прекратите безобразие, я вас оштрафую. Или вообще посажу в тюрьму! На пятнадцать суток!

Старик медленно поднялся со скамьи и хлопнул себя по бокам.

– За что посадишь? За то, что я со своей женой поговорил?

– За неуважение к суду!

Меланья с Софой прервали шушуканье, Катинка отложила вязание и уставились на судью. Маро ойкнула, старик хохотнул.

– Сынок, ты зачем меня тюрьмой пугаешь? (Он произносил «турма».) Ты городской, приехал недавно, в наших порядках еще не разобрался. Начальника тюрьмы Меликанца Цолака я вот с такого возраста знаю. – Он с усилием нагнулся и провел ребром ладони по своему колену. – Всю жизнь меня Само-дайи[1] называл. Не посадит он меня, хоть тресни. Так что ты это. Прекращай говорить такие слова!

«Интересно, как он жене ногой наподдавал, если еле нагибается», – подумал судья. Он ослабил узел галстука, потом раздраженно сдернул его с шеи и расстегнул ворот рубашки. Сразу стало легче дышать.

– Садитесь, – попросил он ответчика.

Старик опустился на скамью, сложил на коленях ладони, пожевал губами и притих.

– Вы хотите развестись с ним, потому что он вас бьет, так? – обратился судья к Маро.

Старик снова поднялся.

– Сынок, еще одно слово скажу и больше говорить не буду. Позволяешь?

– Говорите, – вздохнул судья.

– Ты посмотри на нее, – старик показал рукой на свою жену, – худая – одни кости, и росту в ней кот наплакал. Разве она похожа на осла? А может, она на барана похожа? Или на свинью?

– Ответчик! – рассердился судья.

– Посмотри на меня и посмотри на нее, – не дрогнул старик, – если бы я ее ударил ковшиком, она бы сейчас тут стояла? Сынок, разреши мне один раз ее ударить. Если не испустит дух – посади. Я с Цолаком договорюсь.

– Я вас точно посажу! – вышел из себя судья.

– Не надо его сажать! – взмолилась Маро. – Сынок, не слушай его, разведи нас и все.

– Не надо его сажать! – заголосила воробьиная стая.

У судьи лопнуло терпение.

– Ну-ка, вон отсюда! – взревел он. – Все вон! Все!!!

Воробьиная стая поднялась, оскорбленно поджала губы и засеменила к выходу. Со спины старушки выглядели совершенно одинаково – длинные, темные шерстяные платья, накинутые на плечи жакеты, повязанные на затылке причудливым узлом косынки. «И не жарко им?» – подумал судья.

Следом за воробьиной стаей потянулись истица с ответчиком. Истица теребила последнюю пуговицу жакета, истец шаркал изношенными подошвами ботинок.

Когда дверь за ними закрылась, стенографистка сердито отодвинула печатную машинку и тоже направилась к выходу. Коротенькая юбка еле доходила до середины бедра, щиколотки обхватывали тонкие ремешки босоножек, модная стрижка подчеркивала длину шеи. Перед тем как выйти, она обернулась и окинула судью осуждающим взглядом.

– Зачем вы с ними так?

– За дело!

– Ничего вы в наших людях не понимаете!

Судья побарабанил пальцами по столу. Кивнул, соглашаясь.

– Не понимаю.

– Вот и не надо тогда! – отрезала стенографистка и, не объяснив, чего не надо тогда, вышла.

«Уеду я отсюда», – подумал с тоской судья. Он действительно ничего не понимал в этих людях. Зачем им мировой суд, если они его в грош не ставят? Взять хотя бы двух вчерашних теток, не поделивших несушку. Пришли, главное, с курицей, сцепились в зале суда, стали друг у друга несчастную птицу вырывать, та квохчет и гадит от испуга, тетки никак не уймутся… Пришлось выгнать. И сегодняшних пришлось выгнать. Вот ведь странный народ.

Судье давно пора было уходить, но он сидел, положив локти на машинописные листы, и смотрел в окно. Небо, невзирая на почти летнюю жару, было хрипло-синим, надтреснутым. Совсем скоро холода.

Аваканц Маро подняла крышку эмалированного ковшика, удостоверилась, что пшенка сварилась. Отставила в сторону, чтобы дать ей остыть. Накрошит туда круто сваренных яиц, нарежет крапивы, будет цыплятам еда. Петинанц Само, скобля ложкой по дну тарелки, доедал рагу.

– Значит, этой штукой я тебя ударил, да? – хмыкнул он, наблюдая за тем, как жена осторожно убирает с печи эмалированный ковшик. – По голове, главное, ударил. Два раза.

Маро поджала губы. Села напротив и принялась чистить яйца.

– А подносом каким я в тебя кинул? Не тем ли, что на полке стоит? – кивнул он в сторону тяжелого мельхиорового подноса.

Маро подвинула к себе разделочную доску, стала сердито крошить яйца.

– А потом еще метлой тебя по двору гонял. Пока не выбежала на улицу! – не унимался Само.

Маро с раздражением отложила нож.

– А что мне надо было говорить? Что ты, старый дурень, на восьмом десятке головой двинулся и черт-те что вытворяешь?

– А что я такого вытворяю?

Маро не ответила.

Само оторвал кусочек горбушки, протер тарелку, собирая остатки рагу. Съел с видимым удовольствием.

– Еще хочешь? – спросила Маро.

– Нет, сыт уже.

Он откинулся на спинку стула, сложил на груди руки. Хмыкнул.

– Что поделаешь, хочется мне женской ласки!

Маро усерднее застучала ножом по разделочной доске. Само наблюдал за ней, растянув в едва заметной улыбке уголки губ.

– Три года ничего не хотелось, прямо выжженное поле. А теперь словно второе дыхание открылось. Вынь да положь! – хохотнул он.

– Я тебе дам «вынь да положь»! – рассердилась Маро. – Разводись, найди себе кого помоложе и кувыркайся. А я уже все! Откувыркала свое.

Само тяжело встал и смахнул крошки в тарелку. Проходя мимо жены, ущипнул ее за бок. Та ойкнула и пихнула его локтем.

– От старый потаскун!

– Люблю я тебя, дуру, – криво усмехнулся Само и понес ополаскивать тарелку.

Надежда Осипова. Тетя Маша-Крокодил

Тетя Маша-Крокодил вызывала у людей смех: бесформенная фигура, низкий рост, короткие толстые ручки и ножки, семенящая походка – ее узнавали издали. Обычно незнакомый человек окидывал ее внимательным взором, а потом долго улыбался, глядя ей вслед.

Я относилась к ней приблизительно так же: проходила мимо, приветствуя небрежным кивком головы, изо всех сил сдерживая улыбку… пока жизнь не свела нас ближе. Тетя Маша поселилась в одном со мной подъезде, только на нижнем этаже. В ту памятную зиму мой сынишка часто болел: в детсад постоянно проникала какая-нибудь кожная зараза, и родители вынуждены были пережидать карантин с детьми дома. На работе я появлялась не чаще двух-трех дней в месяц, за остальные отчитывалась больничными листами или, что того хуже, неоплачиваемыми справками. Меня кое-как терпели, косые взгляды сослуживцев, потеря заработка и вынужденное безделье хорошего настроения не добавляли.

В один из зимних дней ко мне и забрела в гости тетя Маша – «попроведать». Принесла с собой и гостинец – большое сито с семечками подсолнуха. Мы разговорились. Смешная на первый взгляд женщина поразила меня глубиной своих мыслей, простой и одновременно мудрой жизненной философией. А мой сынулька каждое утро с радостью ожидал ее прихода.

Трудно сказать, сколько было тете Маше лет, – она и двадцать лет назад, скорее всего, выглядела так же. Может, свой возраст скрывала, потому что муж Паша был гораздо моложе нее?.. Но Паша на этом не заморачивался, и они жили душа в душу.

Однажды к нему откуда-то издалека приехал в гости родной брат. Увидев Машу, пораженный ее обликом, он, как говорили впоследствии люди, «офигел». Долго оглядывал ее орлиным взором, но, надо сказать, нашу соседку его взгляды нисколько не смутили. Брат же не выдержал длительного ее созерцания и на другой день поутру потихоньку уехал, а потом через некоторое время написал родственникам письмо, которое начиналось словами: «Здравствуйте, Паша и Маша-Крокодил!» Паша попросту не обратил внимания на слова брата в адрес жены, а вот Маша крепко обиделась и пожаловалась одной-другой-третьей кумушке. Те же с радостью разнесли по двору новое прозвище, с тех пор оно и закрепилось за нашей соседкой.

Паша, как утверждали хорошо знающие его совхозные механизаторы, обладал поистине олимпийским спокойствием. Он никогда никуда не торопился, ни разу не ускорил свой неторопливый шаг и ни на кого, даже на собаку, не повысил голоса. Например, рассказывали о нем такую историю… Однажды летним поздним вечером бригадир собирал трактористов с поля на крытой брезентом машине. За Пашей, зная его кропотливый характер, заехали в последнюю очередь. В кузове машины уже сидели два десятка грязных, злых и донельзя уставших механизаторов, которым домой попасть шибко не терпелось, чтобы смыть с себя грязь, поужинать и хоть немного отдохнуть перед новым рабочим днем. Паша, не торопясь, собрал инструмент, тщательно разложил его по своим местам, медленно оделся и стал закрывать кабину трактора. Пошел дождь. Мужики начали Пашу громко и нервно материть, грозясь уехать без него. Но он молча, привычным спокойным шагом под проливным дождем неспешно дошел до машины, не обращая никакого внимания ни на дождь, ни на грозные окрики. После этого случая Пашу стали ждать в абсолютной тишине: а чего нервы тратить и горло драть понапрасну?

Паша для Маши был центром Вселенной. Она любила все то, что любил Паша. Он ходил у нее неизменно чистый, прибранный и сытый. Что бы Паша ни захотел, это появлялось в короткий срок у него на столе. Маша своим уходом вылечила мужу язву желудка, и тот годами о болезни не вспоминал, только иногда с перепоя, да и то недолго. Зимой, когда у механизаторов появлялись выходные и нормированные рабочие дни, Паша и Маша вместе отдыхали: сидели друг против друга и молчали.

– Паш, а Паш? – вопрошала мужа Маша-Крокодил.

– Че, Маш? – охотно откликался Паша.

И они опять надолго замолкали. Их краткие диалоги пересказывались на все лады и пересмеивались, но семейная пара к пересудам не прислушивалась: они жили счастливо, им было хорошо друг подле друга.

В начале нашего сближения, когда Маша-Крокодил заходила ко мне в квартиру, ее маленькие глазки долго и недоверчиво прощупывали меня, будто она хотела сразу понять, не буду ли я над ней насмехаться. А после ревизии она успокаивалась, что-нибудь рассказывала из деревенских новостей, а чаще всего возилась с моим пятилетним малышом.

– Тетя Маша, – останавливала я ее испуганно, – у ребенка заразная кожная болезнь, она передается через прикосновение.

– Да что ты говоришь такое? – изумлялась Маша. – Дети не могут быть заразными, – и продолжала играть с ребенком, к его великой радости.

Маше-Крокодилу Господь деток не дал, о чем она беспрестанно сокрушалась. Уж она-то, я думаю, своего малыша в детдом бы никогда не отдала – хоть калеку, хоть дурачка какого, любого бы выпестовала любовью своей недюжинной.

Говорить с ней можно было на любые темы, она честно и прямо, без лукавства, высказывала то, что думала. В отношении семейной жизни Маша-Крокодил имела четкие правила, которые в своей справедливости, строгости и неукоснительности выполнения чем-то напоминали солдатский устав.

Нельзя навязывать мужу собственное мнение, надо создать такую понятную ему обстановку, чтобы он сам захотел выполнить необходимую домашнюю работу, – считала тетя Маша. Если хочешь изменить его в чем-то, например отлучить от пьянства, довольно здраво рассуждала она, то дай ему взамен выпивки увлекательное занятие, например купи мотоцикл, либо машину, либо что-то другое, к чему его душа тянется, тогда мужик и сам пить не будет. Короче, чтобы свести на нет какой-нибудь мужнин недостаток, ругаться ни к чему, а надо взамен дать что-то очень важное и нужное ему. Свой философский взгляд был у нее и на предполагаемые мужские измены. Горе той женщине, утверждала она, которая своего мужа победит в дрязгах, – счастье сразу уйдет из их дома. Не мне судить, насколько Маша-Крокодил была права в своих измышлениях, но на практике у нее получалось все очень здорово: Паша ее ценил и поменять ни на кого не стремился.

Хотя над тетей Машей люди довольно часто беззастенчиво смеялись, она в пререкания с ними не вступала. Только один раз ее вынудили обстоятельства. Дело было так. В нашем крупном семеноводческом совхозе по окончании посевной праздновали «Борозду», как ее называли. Выдали рабочим заслуженные премиальные, ну и погуляли все всласть. А на другой день выяснилось, что как-то в суете остался незасеянным отдаленный клин между двумя березовыми колками. Поскольку в район об окончании посевной уже отрапортовали, то в срочном порядке Пашину бригаду на эту работу и отрядили. Про еду хмельные еще трактористы вспомнили, когда время обеда пришло, а продуктов с собой, как оказалось, никто не захватил. До села было около семи километров, поэтому возвращаться не стали, а решили покемарить в тенечке, да тем и обойтись. Привыкшие подсмеиваться над Пашей, мужики и на сей раз правилу своему не изменили.

– Паша, а ты что своему Крокодилу на премиальные купишь? – подтрунивал над ним его напарник.

– А тебе какое дело? – услышали вдруг мужики Машин голос. – Чего ты обо мне хлопочешь? Своих забот мало? Красота скоротечна, совместно с молодостью уходит, скоро и у твоей супружницы морщины по аршину будут, может, непригляднее меня станет. Не забывай об этом, если часом над человеком посмеяться захочешь, – закончила она свою отповедь.

Маша-Крокодил стояла в пяти шагах от механизаторов, скрестив руки на мощной груди. У ног ее стояла большая сумка – не иначе с Пашиным обедом.

– Ты че, Маш? – оторопел и Паша.

– Опохмелиться принесла, Паш, да пообедать, – кротко ответила она.

– Отдохни, Маш, – пожалел Паша жену, вытиравшую пот со лба.

– Некогда, Паш, – сказала она и заторопилась в обратный неблизкий путь на своих коротких крокодильих ножках.

– Ну чего примолкли? Обедать присаживайтесь, – пригласил Паша насмешников. – Я свою Марью ни на кого никогда не променяю, а красавиц вам, дуракам, оставил.

Однажды мой сынок нечаянно уронил со второго этажа игрушечный пистолетик, которым очень дорожил. Боевое оружие малыша, как на грех, провалилось в щель между стеной и лестницей, угодив прямехонько в Машину кладовку. Проведав об этом, сострадательная женщина, не пожалев времени, в поисках игрушки переворошила все сундуки, весь хлам перетряхнула и поздним вечером, уставшая до изнеможения, принесла-таки парнишке игрушку. Она была в пропыленном платье, с головы до ног в паутине, грязные борозды от стекавшего по лицу пота устрашили бы без преувеличения кого угодно, но мой счастливый малыш бросился ей на шею, крепко обнял и расцеловал. А о пущей признательности она и мечтать не могла! Неудивительно, что, даже повзрослев, сын отчетливо помнит этот случай: доброта хранится в памяти человека пожизненно.

Ровно через год после недолговременной тяжелой болезни тетя Маша умерла. С ее уходом все соседи словно что-то потеряли, а Паша при известии о смерти жены враз постарел. Спустя две недели после похорон он повесился: жить дальше без солнечной любви Марьи и ее сердечности Паша не захотел.

Ольга Есаулкова. Обещание

Василий тащил тяжеленные ведра с ледяной водой (ох, как на Северном полюсе!). Сейчас вода немного погреется на солнце – и поливать огород. Хозяйство не такое большое, как у других односельчан, но все равно требует усилий и щепетильного соблюдения распорядка.

Наточка к тому времени уже почти совсем не ходила. Только лежала в тени огромной старой яблони и часто-часто громко отдувалась, сильно выпячивая пухленькую нижнюю губу. Жара стояла такая, что население ада, наверное, громко хохотало: завидуйте нам, мол, у нас-то попрохладнее будет!

Ната посасывала лимонную дольку и обмахивалась журналом «Здоровье», номер пятый за 1978 год. «Труд – источник радости!» – весело вещала обложка. Василий согласно хмыкал. Он готов был трудиться сколько угодно и получать от этого и радость, и приятную усталость, а можно и без радости – лишь бы с Натой все было хорошо. «Моя королевишна», – называл Василий Нату в порыве особой нежности, от которой он иногда начинал задыхаться, а потом сердце делало «бум», и он снова мог продолжать жить.

«Королевишна» возлежала под яблоней, и ее живот возвышался огромной, наполненной жизнью горой. Там, в недрах горы, кто-то плавал в вязком теплом вареве. Кто-то крохотный, но уже похожий на Василия.

Несколько месяцев назад на осмотре в районной поликлинике Василий буквально заткнул любезного и внимательного седого доктора, когда тот пытался сообщить им пол младенца. Нет-нет-нет, такой сюрприз! Да и какая разница, какого пола будет их с Наточкой чудо. Чудо – оно и есть чудо. Чудо чудесное… Василию беспрестанно хотелось петь. Он на радостях, когда Ната сообщила ему новость, даже курить бросил. И вот ведь теперь не хотелось же, не тянуло совершенно.

До родов оставалось еще две недели. Пережить бы эту жару, даст Бог, и все будет хорошо. Дотянем, прорвемся, куда мы денемся! Никуда не денемся… Никуда…

А гроза уже собиралась, копила силы в сердцевине своего огненного чрева, утрамбовывала всю свою злость и ярость…

…Как ему так могло повезти, Василий не знал и никак не мог поверить своему счастью. Неужели заслужил, дожил? Он овдовел в тридцать лет. Первая его жена, красивая и разбитная, тяжеловесная, но очень мягкая и уютная Маринка утонула. Пошла как-то купаться и не вернулась. Попала в водоворот и не смогла выбраться. Сильная, хваткая Маринка – не смогла…

– Женился бы снова, Василий, полегче бы стало, – советовали ему соседки, и соседкам вторила мать. Но он не мог даже думать об этом. А затем и вовсе свыкся, смирился, забыл. И боялся. Боялся до темного, мрачного, всеобъемлющего ужаса, что снова что-то произойдет с родным существом.

Ему исполнилось сорок, когда в село вернулась Ната, окончив школу и выучившись на фельдшера в областном центре, где жила у своей тетки, по признанию самой Наты, «как у Христа за пазухой». Василий потом ее расспрашивал:

– Почему не осталась в городе? Работа, жилье, общество – всяко лучше, чем тут. Глухомань, без перспектив, без… без ничего!

Ната кокетливо хохотала:

– Неужели ты вправду совсем ничего не понимаешь? Балбес! Я вернулась из-за тебя! Ты же мне обещал… Как же ты не помнишь?

Василий не помнил. Само присутствие Наточки рядом отшибало память напрочь. Ладная, миниатюрная, вся такая гибкая и нежная, Ната почему-то выбрала его. Какая уж тут память, тут бы не свихнуться…

…Наташе исполнилось тогда двенадцать, это было последнее ее лето перед отъездом в город. В один из теплых, пахнущих свежестью и душистым табаком вечеров они с подружками до глубокой темноты засиделись на берегу реки. Щебетали, смеялись, смотрели на звезды… Что еще делают девочки-подростки, собравшись вместе? Конечно, они говорили о женихах.

– Натка, а ты как выбирать жениха будешь? – любопытствовала одна из подруг, рыжеволосая Нинка, с вечным насморком в веснушчатом носу и не менее вечным ветром в хорошенькой голове.

Натку такие разговоры раздражали бесконечно! Чтобы заткнуть чрезмерный интерес, Натка сдерзила:

– А я уже выбрала!

«Как? Кого? Кто он? Он местный? А сколько ему лет?» – и тому подобное…

– Да вот же он, – Ната ткнула пальцем в мужчину, который шел к ним по полю со стороны деревни.

Василий приблизился к берегу, молчаливо обошел стороной притихших девчонок. Он отвязал свою зеленобокую старенькую лодку, ловко впрыгнул в нее и почти уже отплыл, как неуемная Нинка громко прогундосила:

– Василий Петрович, а Василий Петрович!

– Что тебе, Нина? – Черноволосый, кудрявый, бородатый Василий казался девочкам чуть ли не дедушкой.

– А вот вопрос есть! – Нина хохотнула. – А ну как вы женитесь на нашей Натке, когда она подрастет?

Василий вздрогнул, как под ударом плети. Все внутри засаднило, образ Марины тотчас был извлечен услужливой памятью и продемонстрирован ему со всех сторон. Отшутиться – самый верный способ унять боль.

– Конечно, женюсь! – браво крикнул Василий.

Натка тоже не из робких, в нее уже черт вселился, не остановить!

– Обещаете? – вскрикнула она.

– Да, Ната, конечно, обещаю, – ответил Василий.

Отпустило. И отчего-то стало так легко и хорошо, как давно уже не было, очень просто все стало, и он повторил:

– Обещаааааю!

Остаток лета Ната украдкой наблюдала за Василием. Он ей действительно очень нравился! Ей нравилось, как он двигается, как уверенно ходит, как легко спрыгивает со стремянки, как толково разговаривает. Даже его бородатость ей нравилась. И ни капельки он не старый – просто такой… взрослый, настоящий. Надежный. И еще – он ей пообещал.

Наткиной наивности хватило ненадолго. Но ей так хотелось верить этому обещанию, что, вопреки здравому смыслу и всем уговорам, она вернулась в село. А все остальное, что произошло дальше с ней и Василием, было лишь продолжением истории, начало которой положила Нинка, рыжеволосый сопливый ангел.

…Небо все-таки родило грозу. И одновременно с этим начались схватки у Наты. Нет-нет, не совсем так. Гроза, устрашающе шумная, агрессивная, черная, началась еще до полуночи. Небо извергало яркие, жестокие молнии, словно желая убить ими все живое на земле, угрожало невероятным по силе громом, сметало, ломало и крушило яростным ветром деревья, ненадежные постройки и сотрясало дребезжащие оконные стекла.

И уже в ночи, когда косой холодный ливень нашвырял в палисаднике воды по щиколотку, Ната мягкой рукой потрясла Василия за плечо (а он и не спал вовсе, просто лежал, прикрыв уставшие глаза):

– Вася, началось… у меня началось…

Василий вскочил как ошпаренный:

– Не может быть, еще же две недели! Как?!

– Ну, Вася, ну… так бывает, – виновато опустила глаза Ната, – и уже сильные схватки, Вась…

Василий подорвался, и, пока он метался во дворе, пытаясь сообразить, как же ехать в таком потопе, схватки у Наты участились.

– На тракторе поедем! – командовал мокрый и взвинченный Василий, хватая давным-давно собранную Натой родильную сумку. – Собирайся!

Ната, пытаясь заплести в косу длинные русые волосы, морщилась от боли, но держалась, молчала, не хотела пугать мужа.

– Вася, не доедем же, не доедем, – бормотала она. – Давай сами, я же фельдшер. Справимся авось?! А?!

А Василий вдруг снова ощутил то липкое и сковывающее чувство страха, паники. Не перенесет он еще одной потери! Там – врачи, они помогут, они знают, что делать.

– Нет, Наточка, надо ехать! На-до! – почти заорал он.

Ната с трудом, пыхтя, приподнялась и вдруг завалилась боком:

– Не дойду.

Василий, откуда только взялось столько силы, схватил Нату (объемная и грузная, а до беременности была словно перышко) и дотащил до трактора. Завел. Слава богу, выехали. Значит, есть шанс доехать, значит, есть…

Дождь хлестал в стекло, не видно ни черта! Василий утирал крупный пот со лба, пытался ехать «на ощупь». Трактор надрывно тарахтел и перекатывался по ухабам залитой, похожей на болото, полевой дороги. Да какая там дорога, мутная жижа неизвестной глубины…

Они почти доехали до конца поля, как колеса трактора провалились в какую-то яму или канаву, машина резко встала, кабина покачнулась и опасно накренилась. Василию эта яма показалась самой глубокой и опасной бездной. Беда. Не вытянуть одному, слишком сильно увязли.

Ната погладила мужа по руке и жалобно заскулила:

– Васенька, ты не волнуйся только… Значит, здесь будем рожать.

Василий больно стукнул кулаком руль. Как же так? Ведь был же шанс…

Чуть поодаль стояла полуразрушенная церковь, которая когда-то украшала своим колокольным звоном сельские праздники. Туда-то и поволок Василий свою драгоценность, готовую подарить ему еще одну. Дождь нещадно наотмашь хлестал по лицу, высокая жесткая трава больно била по рукам, но Василий, стараясь не потерять по пути огромную родильную сумку, укрывал собой Нату и тащил-тащил… Только бы успеть!

У входа в церковь тоже было полно воды, но дальше, на возвышении амвона и алтаря, оказался сухой островок.

– На алтарь меня? Нельзяааа, – скрипела Ната.

Она шумно и часто дышала и еле переставляла ноги.

– Можно, Наточка, можно. Когда новая жизнь – все можно! – Василию было на тот момент наплевать на правила, любые правила. Тут бы выдюжить, а Бог поймет, поможет.

Василий, словно скатертью, накрыл простыней влажный серый камень пола. Включил дорожный большой фонарь, освещая амвон, словно сцену.

– Давай, Наточка, давай, аккуратненькоооо, – шептал он.

Наконец Ната легла, прислонившись спиной к невысокой стеночке, оставшейся от иконостаса, шумно выдохнула. Василий накрыл Нату тем, что нашел в сумке:

– Так теплее?

– Да-да…

Они не замечали времени. Время остановилось, и важно было только вытерпеть, выждать. Вместе.

Когда отошли воды и схватки стали частыми и мощными, Ната опять задышала нервно и часто, как собака.

– Дай мне руку, Васенька. Нет, не надо руку, подстели там еще пеленочку, давай-давай… Так… а теперь я буду дышать правильно и тужиться, хорошо? Уже скоро, уже совсем близко… А ты там… Вася, ты там принимай. Сможешь?

Сказать правду? Признать, что в момент, когда надо быть настоящим мужиком, больше всего хочется зарыть голову в песок – и пусть бы все произошло без его участия?

– Наточка, конечно, смогу, родимая, конечно…

Удивительно, но, будто подчиняясь его словам, весь страх в Василии уменьшился, сжался в одну крохотную точку, которая пульсировала в горле. Спокойно и почти хладнокровно он ждал, когда большой Наточкин живот вытолкнет то, что было в нем.

От сопереживания Василий так крепко сжимал кулаки, что ладони, израненные ногтями, закровили. Милая, родная, ты справишься!

Наточка заскрипела зубами от натуги и затем завыла глубоким утробным голосом, низко так: «Аааааооооу». И вот…

– Ну чтооооо? Вася! Головка показалась?! Сейчас-сейчас, потерпи, миленький, – кричала Ната, и было непонятно, кого она просит потерпеть: себя, Василия или ребенка.

– Показалась, Наточка, давай, поднажми!

Когда у Василия в руках оказался их с Наточкой влажный, маленький и очень теплый ребенок, Ната шумно выдохнула и расслабленно откинулась назад. А Василий держал у сердца свое чудо. Невозможно поверить. Невозможно принять реальность происходящего.

– Ну что, Вася, кто это?

Василий помотал головой, очнувшись от минутного забытья:

– Как кто, Наточка? Человек!

– Вася, – устало улыбнулась Ната, – тебе бы все шутки шутить! Кто там: мальчик или девочка?

Василий забыл совсем, что существо, лежащее в его огромных руках, вовсе не бесполое, и сюрприз… сюрприз…

– Девочка… Наточка, дочка у нас, – просипел Василий.

Все будет хорошо. Теперь все будет хорошо.

Оставался еще один шаг, и для него Василий достал из котомки с инструментами, которую успел прихватить из трактора, небольшой перочинный ножик.

Легко сказать «режь, не бойся», рука Василия заметно подрагивала, все-таки живая плоть.

– Ей точно не будет больно? – тревожился Василий.

– Точно, – успокаивающе улыбалась усталая Ната.

То мгновение станет для Василия самым удивительным и восхитительным в его жизни. Даже не момент самого рождения дочки, а именно этот. Когда он одним движением перерезал пуповину, надежно связывающую его главную женщину и дочку – его САМУЮ главную женщину, – вселенная словно распахнулась и одарила его лавиной тепла и света такой оглушительной силы, что на короткий миг он оглох и ослеп. Бесконечное, абсолютное счастье… Так вот какое оно!

Укутав младенца и обнявшись, они просидели до утра. Ребенок умиротворенно и деловито сосал грудь, как будто так и надо, как будто все дети на свете приходят в мир в такую страшную грозу в заброшенной церкви.

А ранним утром дождь закончился, отдав власть снова всемогущему солнцу. Через разрушенный купол церкви оно робко светило, и стало совсем спокойно и благостно.

– Ну что, Наточка, собираемся – и поедем в больницу. И на этот раз мы доедем, помяни мое слово, – хорохорился Василий.

Ната снова, «на дорожку, для сугреву», приложила дочку к груди, и тут девочка, крошечная и беззащитная, пустила из носа тягучий, прозрачный, несоразмерно огромный пузырь. Наточка рассмеялась:

– Я знаю, как мы ее назовем!

…Через два месяца у этой же церкви Нина-старшая держала на руках Нину-младшую:

– А вот и твой роддом, малышка! Самый чудесный из всех, которые можно придумать.

Рыжая крестная, давно уже переставшая страдать насморком и почти избавившаяся от ветра в голове, ласково улыбалась своей маленькой тезке…

Анна Сохрина. Назовите правнучку Эсфирь

«Дай Бог быстрой и легкой смерти… Дай Бог быстрой и легкой смерти…» – бормотала Этка на идише и перебирала старческими пергаментными пальцами чашки в буфете.

– Бабушка, что она говорит? – недоуменно спрашивала я, привыкшая, что взрослые говорят между собой на идише, когда хотят, чтобы дети не поняли.

Бабушка подходила к сестре, вслушивалась в ее бормотание и укоризненно качала головой:

– Брось, Эсфирь, грех так говорить! Бог сам знает, когда и за кем приходить…

Эта запыленная питерская квартира на Васильевском острове, заставленная громоздкими резными комодами красного дерева, которые потом молодое поколение выкинуло, заменив на модные чешские стенки-однодневки из фанеры и стекла, отпечаталась в моей памяти так четко и ясно, что я и сейчас могу с точностью сказать, где стояли кровать и кресло, какие занавески висели на окнах и какого цвета была скатерть на столе.

Бабушка Лиза любила сестру и старалась бывать у нее почаще, тем более что Эткин сын Миша был замечательным врачом, выписывал бабушке лекарства и давал дельные советы, помогающие держать в узде вечно скачущее давление. А я в те детские годы при хронически занятых родителях была постоянным бабушкиным довеском.

– А где Лизочкин хвостик? – дразнил меня Эткин муж Яша. Он был веселым, с топорщащимися усами и лучиками добрых морщинок в уголках глаз, и всегда мне что-нибудь дарил: то прозрачный леденец на палочке, то тряпичную куклу.

– Яша – золотой муж, – вздыхала бабушка. – Ну кто бы еще терпел нашу Этку все эти годы?..

И в самом деле, вот уже лет пятнадцать, как говорилось в семье, «Этка сбрендила». Началось все с того, что она начала разговаривать вслух со своим погибшим во время войны сыном Атей. Портрет двадцатилетнего красавца в форме лейтенанта танковых войск всегда висел на стене. Атя сгорел в танке в 45-м, в последние месяцы войны.

Этка обычно сидела за обеденным столом и, глядя на фотографию, рассказывала Ате домашние дела и новости, потом замолкала, как будто вслушиваясь в ответы, и опять что-то говорила. Объяснять ей, что Ати вот уже тридцать лет как нет на белом свете, как это пытались сделать по очереди все родственники и знакомые, было занятием бесполезным. Упрямая старуха послушно кивала головой и, обращаясь к мужу, говорила: «А наш Атя сегодня сказал…»

Сын Миша созвал в своей клинике медицинский консилиум, светила отечественной психиатрии осмотрели Этку и смущенно развели руками. И еще одна странность у нее была: в какой-то момент Этка стала ревновать мужа.

– А что, – говорила она громко, обращаясь к пришедшим, – он найдет себе новую старуху с пенсией… Зачем ему старуха без пенсии?

Этка не нажила пенсии, потому что никогда не работала. Вернее, она работала, и очень даже много, но неофициально, дома. Когда-то в молодые годы одна модистка обучила ее шить лифчики по французским лекалам. Модистка та сгинула в сталинских лагерях, а Этке остались столь ценные в то время выкройки и перенятое мастерство. От заказчиц не было отбоя! В те годы, если кто помнит, советская легкая промышленность была столь тяжеловесно-неповоротлива, что изящная французская вещица дамского туалета была едва ли не пределом мечтаний каждой уважающей себя женщины. Эткины умелые руки шили лифчики, идеально облегавшие формы, благодаря им неподъемные груди сановных дам выглядели если не изящно, то, по крайней мере, вполне прилично.

Как подшучивал Яша, передразнивая дикцию Брежнева: «В моем доме всегда толпился многосисячный коллектив». В общем, деньги она в былые годы зарабатывала, и даже неплохие, а вот пенсии у Этки не было, что и стало причиной ее старческих страхов.

Бесконечно ее любящий и преданный всем сердцем Яша пытался образумить жену.

– Фейгеле, птичка моя, зачем мне чужая старуха? – говорил он, с нежностью заглядывая ей в глаза. – Ты же знаешь: мне никогда никто не был нужен. Только ты… Помнишь, как ты пришла в нашу квартиру на Крюковом канале и встала на пороге… Я же тогда дар речи потерял. Родная моя…

Они прожили вместе пятьдесят пять лет, а он все помнил ее той рыжекудрой, синеглазой девушкой, что приехала к ним из маленького белорусского местечка с письмом от дальних родственников, в котором те просили помочь девочке перекантоваться в большом городе на время поступления в институт. В институт она не поступила, но так и задержалась в их квартире на несколько десятков лет.

– Миша, ведь ты же врач, неужели с этим ничего нельзя сделать? Ведь изобретены уже разные лекарства, – спрашивала племянника встревоженная бабушка, когда в очередной свой приезд заставала сестру беседующей вслух с погибшим сыном. Этка подробно пересказывала Ате, что сварила на обед и как встретила соседку, «у которой, помнишь, доченька Рая, что ходила с тобой в одну школу». Потом она сына о чем-то спрашивала и, как будто слыша его шутливый ответ, смеялась, горделиво вскидывая седую голову и блестя глазами.

Приходил с работы муж, садился пить чай под зеленым абажуром, окликал Этку.

– Атя сказал, – начинала она, – что тот костюмчик, что я ему перед войной перелицевала из старого пальто, он еще носит, а вот ботинки совсем прохудились… Яша, надо обязательно найти деньги и купить ему новые.

– Купим, купим новые, – спокойно отвечал Яша. – Конечно, сыну нужны новые ботинки.

Всем было известно, что врачи советовали Этке не перечить, со всем, что она говорит по поводу погибшего сына, соглашаться и стараться перевести разговор на другие темы.

Если не считать ее разговоров с Атей и этой навязчивой темы, что Яша найдет себе новую старуху с пенсией, во всем остальном Этка была абсолютно нормальна.

– Ты же сердце мое и жизнь моя! Какую другую старуху? – в сердцах восклицал Яша, иногда не выдерживая, и вытирал слезу, случайно выкатившуюся из глаз. – Я без тебя жить не могу.

И рассказывал мне уже в сотый раз, какой Эсфирь была красавицей, как оборачивались ей вслед все мужчины и как бешено заколотилось его сердце при виде ее рыжих кудрей и стройной фигурки. И как он мгновенно и бесповоротно понял, что Эсфирь – его судьба, и решил жениться на ней, несмотря на недовольство матери: «К чему тебе эта бедная провинциалка без образования, вон посмотри какие девушки у тебя в институте из хороших петербургских семей». И как ни разу не пожалел, что ослушался маму…

…Этка умерла легко – во сне, просто заснула и не проснулась утром, как будто Бог услышал ее молитвы и таки дал ей быструю и легкую смерть. Ненадолго пережил ее и Яша, чья преданная душа не захотела больше оставаться на грешной земле, а попросила забрать ее туда, за невозвратный горизонт, к его любимой жене, где в райских кущах они опять будут вместе и опять будут счастливы.

– Назовите правнучку Эсфирь, – попросил он сына перед смертью.

Когда я приезжаю к своим родственникам в Калифорнию и гуляю по берегу океана с рыжекудрой и синеглазой Эсфирью – своей троюродной сестрой, озорной и веселой шестнадцатилетней девчонкой, до краев наполненной молодой радостью, то думаю, что она удивительно похожа на свою прабабку. И под усталый крик чаек и плеск волн, обращаясь к вечному океану, прошу у Бога счастливой жизни.

Счастливой жизни… Для нас, для всех.

Елена Здорик. Старые письма

Я знала точно: письма эти были про любовь. Их писал папа из армии маме. Правда, тогда они еще были не нашими родителями, а просто Галей и Валерием. Что в письмах было такого секретного и почему их нельзя было читать, я не знала. Сладок запретный плод, ох, сладок…

– Если мама узнает, что ты их читала, тебе достанется, – шепнула мне младшая сестренка Светка. Мы были дома одни, но она как будто опасалась, что кто-то ее услышит.

– А если ты будешь каркать, то, конечно, она узнает, и тогда мне точно попадет, – ответила я, начиная сердиться. – Вообще-то сестры должны помогать друг другу во всем, защищать. Вот ты бы могла защитить свою сестру?

Светка от удивления выпучила свои карие глаза:

– Тебя? Ты же большая! Папа говорит, что это ты меня должна защищать.

– Я тебя и так всегда защищаю.

Светка посмотрела на меня с подозрительной недоверчивостью. Вот неблагодарная девочка, как быстро она забывает добро! Я встала с кресла и, уперев руки в бока, с пафосом произнесла:

– Во-первых, на улице я всегда прогоняю чужих собак, потому что знаю, что ты их боишься. Во-вторых, если тебя будет кто-то ругать, я тебя ни за что не дам в обиду.

Аргументы, похоже, были все исчерпаны, а про «во-вторых» и вовсе не стоило говорить. Тем, кто знал мою младшую сестру, в страшном сне не могло присниться, что ее можно за что-то ругать. О таком ребенке могли мечтать любые родители. Она послушная и умная девочка, ее обожали за добрый, спокойный характер и дома, и в детском саду.

Свете на тот момент исполнилось пять лет, мне – девять с половиной. Я думала, что у нас с сестрой мало внешнего сходства.

Кожа у меня белая, почти прозрачная, через нее местами видны голубые ручейки вен. Если кто-то внимательно всматривался в мое лицо, то сразу восклицал: «У тебя на щеке ручкой нарисовано!» Иногда я объясняла причину, мол, это вены очень близко расположены. И тогда люди говорили удивленно: «Надо же, кожа как у русалки!» Я не знала, хорошо это или плохо, когда кожа как у русалки. Поэтому на всякий случай в следующий раз не пыталась ничего объяснять и рьяно терла щеку ладошкой.

У Светки, наоборот, кожа смуглая, как будто она в младенчестве побывала под южным солнцем, да так и прилип к ней навсегда красивый южный загар. Общее у нас – только косы. Темно-русые, толстенькие, заплетенные яркими капроновыми лентами. Этих лент у нас было множество, самых разных расцветок, и мы никогда не делили, где чьи, а наоборот, менялись. В тот день на Светке было желтое платье с осликом (аппликацией на кармашке), и ей очень шли мои желтые ленты.

Младшая сестра сидела у окна на деревянной крашеной табуретке и смотрела в окно: ждала маму. Мне из кресла была видна только ее спина с тугими косичками, которые заканчивались канареечного цвета бантами. Светка дышала на замороженное стекло и пыталась пальцем проделать окошечко для обозрения. Ее ноги не доставали не только до пола, но и до поперечной перекладины на ножках табуретки.

«А вдруг расскажет маме про письма?» – с ужасом подумала я, сверля глазами маленькую фигурку сестры.

– Света, ты маме про письма не говори. Пожалуйста, – максимально вежливо попросила я. – Ну я же не сделала ничего страшного! Подумаешь, прочитала. Тем более что я немножко прочитать успела, потому что мы с тобой разговаривали.

Светка обернулась:

– Давай ты уже больше не будешь их читать, положи обратно в сумочку и убери ее на место, а то мама расстроится. Она же тебе не разрешала… Я маме ничего говорить не буду, только ты не читай больше!

Это какой-то святой ребенок! В кого только такая уродилась?! Что я знала совершенно точно, так это то, что уродилась она вовсе не в меня. По натуре я авантюристка и искательница приключений, и если у нас в доме находилось что-то, к чему даже приближаться нельзя, то я обязательно это что-то находила, осматривала, оценивала возможности дальнейшего применения, примеряла, а если необходимо, то и пробовала на зуб. Слава богу, нашим родителям не пришло в голову держать в доме ядохимикаты.

От подступившей нежности к Светке у меня все прямо всколыхнулось в душе, я обняла сестренку и расцеловала ее в пухленькие смуглые щечки. Она улыбнулась, а я начала быстро скрывать следы своего «преступления»: сложила конверты стопочкой, убрала их в дамскую сумочку, в которой мама хранила все документы, и спрятала ее в шифоньер. Очень скоро выяснилось, что я как раз вовремя справилась с этим делом, потому что Светка, снова прилипшая к окну, закричала:

– Ура! Наша мамочка идет!

И мы побежали к двери встречать маму. От нее сильно пахло морозом и не сильно – духами. Мы повисли на маме с обеих сторон, а она хохотала и говорила, что мы можем ее уронить. Встреча была настолько радостная, что, если бы незнакомый человек наблюдал эту картину, он мог бы подумать, что вот эта женщина год была на Северном полюсе, где живут белые медведи, а бедные дочери жили от нее вдалеке весь этот долгий год. И переживали: не простудилась ли, не была ли искусана этими самыми белыми медведями, и мечтали, чтоб благополучно вернулась домой. На самом деле все гораздо прозаичнее: наша мама просто ходила в магазин за продуктами.

– Ну, дети, рассказывайте, как вы тут без меня поживали? – спросила мама и, присев на маленькую табуретку у печки, начала укладывать в топку дрова…

Тому, кто не знает, как растопить печь, может показаться, что это совсем плевое дело. «Невелика наука, – думает тот, кто ничего не знает. – Натолкал дров, поджег их – вот и готово». Как бы не так! Ничего не готово. Важно уложить дрова в топку аккуратно. Мама все делала красиво, даже поленья в печь укладывала. Сначала она положила одно не очень толстое полешко вдоль левой стенки печи, а поперек него – тонкую щепочку-лучинку. Получился шалашик. Мама взяла еще несколько щепочек и положила их поверх поперечной лучинки вдоль, как и первое полешко. Поперечная щепка не давала остальным упасть, хотя конструкция и не производила впечатление очень прочной. Я стояла рядом наготове – помогала. Скомкав и слегка расправив лист газеты, мама засунула его в пространство под щепками. Поверженная газета, ощетинившись мятыми краями, лезть в печку не желала. Она с неприятным звуком царапала поверхность шершавых щепок – цеплялась за жизнь… Сверху мама уложила поленья и, наконец, поднесла к «шалашику» горящую спичку.

А в это время Света рассказывала, что сначала мы играли в куклы, потом нам надоело, и она стала смотреть в окно на дорогу и ждать маму, а я сидела в кресле и читала.

«Сейчас проболтается, что именно я читала!» Я сделала круглые глаза и впилась в Светку взглядом.

– Кстати, я купила вам новые книжки, – сообщила мама. – Сейчас растоплю печку – и все покажу.

– Ур-р-ра! – завопила я и обхватила маму за шею руками. – Как здорово! Скажи, как называются?

– Ура! – вторила мне Светка тоненьким голоском.

– Скоро узнаете, как называются! Я вам купила четыре книги – по две на брата.

– Почему… на брата? – в один голос спросили мы.

– Мы же сестры?! – уверенно сказала я.

– Мы же сестры, – пискнула Светка.

– Ну конечно, – улыбнулась мама. – Это такое выражение есть: «на брата» – значит «на каждого».

– А-а-а… – протянула я.

– А-а-а… – протяжным эхом отозвалась Светка.

Книги оказались замечательными: рассказы Николая Носова, Валентины Осеевой, красочный сборник скороговорок и литовская сказка «Ель – королева ужей».

Мне нравилось брать в руки новенькую книжку, вдыхать запах типографской краски, листать еще никем не раскрытые страницы, рассматривать картинки. После пролистывания картинок любопытство разгоралось сильнее, хотелось поскорее начать чтение.

…Поленья уже разговаривали в печи надтреснутыми голосами все громче и громче. Я сидела в комнате, забравшись с ногами в любимое кресло, и читала вслух «Ель – королева ужей». Светка примостилась рядышком. Благодаря тому, что она занимала совсем немного места, мы прекрасно поместились в кресле вдвоем. Со спины, от печного обогревателя, веяло теплом. Из кухни доносились приглушенные звуки – мама готовила ужин и старалась не мешать нам читать сказку.

Когда я уже дочитывала последнюю страницу, то почувствовала у себя на коленке что-то теплое и влажное. Выяснилось, что Светка тихонько плачет, а слезы капают мне на колени, и, если бы колготки не впитали их, натекла бы даже маленькая слезиная лужица.

– Ты чего ревешь? – спросила я.

– Мне… их… жалко, – захлебываясь слезами, пробормотала Светка.

– Какая гадина эта Осинка! Предала родную мать! Вот пусть теперь стоит и трепещет от любого ветерка, – сказала я и почувствовала, что сама чуть не плачу.

– Пусть трепещет, – всхлипывая, согласилась Светка.

– А ты у нас молодец, – нагло закинула я льстивую удочку. – Не предала сестру.

Света подняла на меня мокрые глаза со слипшимися длинными ресницами и благодарно улыбнулась. Я обняла ее и чмокнула в соленую от слез щеку.

Вечером, когда мы со Светкой уже укладывались спать на раскладном диване, а мама с папой еще ужинали на кухне, я шепотом сказала сестренке:

– Ведь нехорошо читать чужие письма. Это все знают. А я разве чужие письма читала?

– А разве нет? – простодушно удивилась Светка.

– Конечно, нет! Сама подумай… Мама наша? Наша. А папа наш? Наш. А если наш папа из армии писал нашей маме письма, то разве эти письма для нас чужие? Мы ведь им родные дети!

– Да, – согласилась Светка (попробовала бы она не согласиться).

…Папа умер тридцативосьмилетним. Мне тогда было 14, а Светке – девять, и мама – его ровесница – вырастила нас одна. Она никогда не жаловалась, что ей трудно, что не хватает денег. Мы обе получили высшее образование.

Прошло много лет. Я уже жила в Москве. Общалась с мамой и сестренкой по телефону. В мае 2012-го позвонила сестра… Я боялась этого звонка и подспудно ждала его все эти годы после своего отъезда в Москву. Я летела в самолете, глотала слезы и думала: должна успеть. Не прощу себе, если не успею. Позже сестра сказала: «Твой приезд вернул ее к жизни». Ровно 50 дней прожила я рядом с мамой. Последние ее пятьдесят дней. Мы много разговаривали. Мама вспоминала давнее. Болезнь почти отняла у нее память. Она не осознавала, какой день недели, какой месяц. Хорошо помнила только то, что составляло ее счастье: как они с папой были молодыми, как он писал из армии письма и она сохранила их все до единого. Тогда я спросила: почему в детстве мне нельзя было читать эти письма? Ведь там ничего такого не было! Мама засмеялась: «Теперь эти письма будут ваши». Потом я пела ей свою песню. А мама подпевала припев. Оказалось, она уже знает его наизусть.

После ее смерти я месяц не могла притронуться к письмам. Внутренняя дрожь каждый раз охватывала меня, как только я видела старую дамскую сумочку с документами. В один из невыносимых вечеров в опустевшей маминой квартире я вынула из шкафа сумочку и раскрыла лежащий сверху конверт… «Дорогая, любимая моя Галинка!» – прочла я и почувствовала, что улыбаюсь. Первый раз за месяц. Родители были здесь. Они не ушли, они всегда будут со мной.

Елена Кисловская. Самые родные

Над автовокзалом зависла сонная тишина, даже подъезжавшие и отправлявшиеся автобусы урчали моторами сдержанно, словно нехотя. Люди изнывали от жары и томились в ожидании. Их заставил вздрогнуть и встревоженно оглянуться грубый прокуренно-пропитый голос:

– Да отвяжись ты от меня – достала уже! Какая ты мне мать – только ноешь и деньги клянчишь.

Наискосок через привокзальную площадь шествовало странное существо, которому принадлежал голос: в бесформенных брюках, невероятно грязной футболке, шлепанцах на босу ногу. В довершение картины нечесаную шевелюру прикрывало некое подобие панамы. За существом семенила худенькая, тоже неопрятного вида старушка, тянущая по асфальту тяжелую клетчатую сумку.

– Доченька, подожди, – стонала она, задыхаясь.

– Та иди ты, – буркнула «доченька» и сопроводила свои слова отборным матом.

Странная парочка перешла шоссе и скрылась в зарослях кустарника.

– Господи, бывает же такое, – вздохнула сидящая со мной рядом на лавочке полная круглолицая женщина лет шестидесяти. – Это ж какое сердце нужно иметь, чтобы к родной матери так относиться!

Тут к платформе подъехал автобус, пассажиры засуетились, подхватывая сумки и пакеты. Когда все расселись, моей соседкой оказалась та полная женщина. Она никак не могла успокоиться, мяла в руках платочек, подносила его к глазам. Чувствовалось, что ее переполняют эмоции и ей хочется выговориться.

– Нет, ну вы мне объясните, – не выдержала она и посмотрела на меня почти с мольбой. – Как могут ненавидеть друг друга родные люди?

Что я могла ей ответить?.. К сожалению, не всегда родство по крови становится родством по душе, а если к тому же мать дала повод и позволила так относиться к себе, воспитав из своего ребенка монстра, то вряд ли кто-то со стороны может что-либо изменить.

Мне не хотелось рассуждать на эту тему, и, посмотрев на соседку, я убедилась: мой ответ ей был не нужен. Она что-то мучительно решала для себя, в чем-то пыталась разобраться, и это доставляло ей почти физическую боль.

Автобус заурчал и отъехал от платформы. В салоне было душно, клонило в сон.

– Вы извините, – это снова ко мне обратилась соседка. – Вам до конца?

Я утвердительно кивнула головой.

– Знаете, мне все не дают покоя эти женщины. Разве можно жить на свете с такой ненавистью в душе?

– А вам раньше не приходилось сталкиваться со скандалами, ссорами в семьях? – Мне хотелось успокоить соседку, напомнить о том, что идеальных семей практически не существует в природе, но это не повод так себя изводить.

– Да видела, конечно, разное… Но с таким, поверьте, сталкиваюсь в первый раз.

Женщина помолчала и затем продолжила:

– Я ведь рано осталась без родителей, меня воспитывали сначала бабушка, потом – тетка по матери. Вроде бы никто куском хлеба не попрекал, но не чувствовала я того тепла, которым окружают родители своих детей. Пошла учиться в ПТУ на токаря, стала жить в общежитии, потом работала на заводе. Замуж вышла рано – очень надеялась, что у меня будет своя, настоящая, крепкая семья. Наверное, судьба сжалилась надо мной – муж попался добрый, работящий, слова от него худого не слышала.

Женщина вздохнула, промокнула пот на лбу, достала из объемистой сумки бутылку с водой, сделала пару глотков.

– Только деток нам Бог не давал. Сначала ждали, надеялись, потом к врачам обратились, и выяснилось, что перенесла я сильное воспаление, когда в цехе работала. Мне ведь никто не объяснил, чем могут обернуться постоянные сквозняки, да и одежонка-обувка по тем временам были не самые лучшие. Сколько денег мы потратили на лечение! И все впустую. Плакала я по ночам, боялась, что Ваня, муж, меня бросит. А потом соседка рассказала: усыновили ее знакомые мальчика из детдома, и через год у них свой сыночек родился.

За окном мелькали залитые солнцем деревья и поля, с шуршанием проносились мимо автомобили. Рассказ соседки неспешно вплетался в дорожную картину и мне не мешал – напротив, действовал как-то умиротворяюще.

– Долго я не решалась предложить мужу усыновление ребенка, – журчал голос рядом. – Когда сказала, он возмутился: «Тебя, – говорит, – люблю, и не выдумывай ничего». Но все-таки уговорила я его съездить в дом малютки – вдруг какое-то дитя приглянется. Хотела выбрать мальчика, а получилось по-иному. Идем мы с Ваней по коридору, заглядываем в открытые двери, и сердце у меня сжимается: стоят крохотульки, держатся за перильца кроваток и провожают нас такими глазами, что, кажется, всех бы забрала! Чувствую, муж тоже нервничать стал. И вдруг остановился как вкопанный перед кроваткой, в которой сидела дитюшечка лет двух: светловолосая, улыбчивая, на солнышко похожая. Увидела меня, протягивает игрушку и лепечет: «Тетя, на!» Так выбрала нас наша Наташа. С ней и правда словно солнце вошло в наш дом. Чтобы никто о нас не судачил, уехали мы в Краснодарский край. А через десять лет не стало Вани, и остались мы с Наташенькой вдвоем.

Женщина всхлипнула, вытерла платочком глаза. Ровный гул автобуса и духота усыпляюще действовали на пассажиров, а я, слушая спутницу, начинала понимать, почему ее так поразили мать и дочь, относящиеся друг к другу как враги.

– Когда Наташе исполнилось шестнадцать лет, – продолжила она, – какая-то «добрая» душа шепнула ей, что я не родная мать. Дочка ничего мне не сказала, только стала молчаливой, замкнулась в себе. Однажды, убирая у нее на столе, я нашла вырезку из газеты, где рассказывалось, как дочь искала свою мать, и поняла: пришло время поговорить. Нет-нет, не подумайте, я не давила на жалость, не уговаривала, даже сдержалась и не плакала – наоборот, предложила Наташе помочь в поисках. Моя девочка попросила меня рассказать о том, как мы с Ваней ее удочерили, несколько дней думала о чем-то, и я ей не мешала, а потом сказала мне: «Знаешь, мама, ты у меня одна-единственная, и больше мне никто не нужен. А женщина, отказавшаяся от меня, сама сделала свой выбор. Пусть так и живет, как решила». Больше мы к этому вопросу не возвращались.

Женщина откинулась на спинку сиденья и замолчала.

– Так вы к дочери едете? – осторожно поинтересовалась я.

– К дочери и внукам, – радостно встрепенулась соседка. – Они у меня самые родные, я так по ним скучаю.

– И сколько у вас внуков?

– Четверо! И уже даже правнучка есть!

Сделав паузу, спутница тихо добавила:

– А Наташа-то моя вышла замуж за соседского паренька перед армией, а когда он демобилизоваться должен был, вот тут беда и приключилась. Проворовался его начальник, а вину свалили на подчиненных, судили их и посадили. Наш Витя не перенес позора и повесился в камере. Дочка очень убивалась по нему и, кто из парней с ней ни пытался познакомиться, всем отказывала.

Моя Наташа – педиатр, и о ней как о враче хорошо отзываются: добрая, внимательная, заботливая. Лечила она одну девочку из многодетной семьи, где трех детей воспитывал отец (мать погибла в автокатастрофе), и приглянулась ему. Стал ей вдовец знаки внимания оказывать, а она – ни в какую. И свела их его младшенькая, Оксанка. Как-то раз гулял Сергей на улице с детьми и встретил Наташу. Шли рядом, разговаривали, а когда стали прощаться, малышка заплакала, повисла на ней и причитает: «Мама Наташа, не уходи, мы все тебя любим!» Вот и дрогнуло у дочери сердце, и стала она матерью сразу трем детям, а потом общий сынок родился. Боялась я за нее: вдруг что-то с детьми не заладится, не сумеет она их принять в свое сердце. Зря боялась: муж Сергей пылинки с Наташи сдувает, дети помощниками растут.

Может, на самом деле у них все не так идеально – просто жалеют меня, не все говорят, потому что болеть я стала часто: сердечко пошаливает. Но, согласитесь – если в семье большие нелады, это всегда видно. А дети меня все бабушкой зовут, и я их люблю как самых родных. Старшая внучка замуж засобиралась. И рановато вроде – девятнадцать ей всего, но мужчина хороший, серьезный, очень любит нашу девочку. Правда, был уже женат, с первой женой развелся, когда она с каким-то заезжим менеджером, что ли, связалась и укатила за границу, а от дочки отказалась. – Женщина улыбнулась: – Так что, считайте, у меня теперь и правнучка есть. Славненькая такая, светленькая, на Наташеньку в детстве очень похожая. Наверное, так на нашем роду написано: быть матерями для тех, кто родной мамы лишился.

За разговорами дорога прошла совсем незаметно: замелькали низенькие домики пригорода, высотки микрорайонов. Спутница в волнении то и дело поглядывала в окно. И вдруг лицо ее осветилось радостью:

– Это мои. – Женщина указала на людей, стоявших у края платформы. – Надо же, все пришли! Родненькие!

Я взглянула – и глазам своим не поверила: нетерпеливо смотрели на автобус мужчина с цветами в руках и женщина лет сорока, рядом с ними улыбались два паренька (постарше и помладше) и что-то щебетала, заглядывая им в лица, девочка лет двенадцати. Тут же стояли молодая девушка с малышкой на руках и высокий парень лет двадцати шести. Моя соседка первой направилась к выходу, и я услышала возгласы, слившиеся в один: «Мамочка! Бабушка! Наша бабушка приехала!»

А когда спустилась на платформу, то увидела радостную семью, направлявшуюся к микрорайону: женщина вела мою попутчицу под руку и прижималась к ее плечу, мужчина нес сумку, пареньки – пакеты, девочка возбужденно рассказывала что-то, юноша и девушка тоже говорили наперебой, и даже малышка размахивала ручонками.

Наверное, только в этот момент мне стало ясно, почему так шокировали мою спутницу мать и дочь на автовокзале: она умела любить, научила любви дочь и иначе свою жизнь не представляла.

Марина Эшли. Сваха

Семья отобедала. Двое младших на полу с деревяшкой возились, игрались в лошадку, старшая с подружкой в уголке шушукалась. Тихон с Лизаветой не спешили подниматься – сидели себе, отдыхали. На детей любовались.

Залаяла собака, в дверь стукнули. Тихон махнул, чтоб девчонки не подхватывались, сам откроет. Вот же, не разлей вода Грунька с его Ксюшей. Груня бы у них и дневала, и ночевала. Все никак с Ксюхой не нашепчутся, не насекретничаются. И сегодня, как прилепилась Грунька к ним в церкви, так и домой увязалась.

– Кого это принесло? Вроде как все наши важные гости тут, – подмигнул Тихон девчоночкам.

Кажется, ничего особенного не сказал, а девчата прыснули. Даже строгая Лизавета улыбнулась. Подумала, что и она такая же смешливая когда-то была. Все бы ей хихоньки да хахоньки. А потом, как заметила, что балагур Тиша при ней молчит и шуток своих не шутит, так посерьезнела. Тоже робеть при нем начала. Как столкнутся где – застынут оба, стоят, потупившись, и молчат, Тиша только ресницами своими рыжими хлопает, как теленок…

– Какие люди к нам пожаловали! – пропустил вперед свою крестную Тихон.

Меланья Гавриловна на иконы перекрестилась и затараторила:

– Дай, думаю, заскочу на минуточку, проведаю, раз у меня дела неподалеку случились. Уж так соскучилась, так соскучилась. Так что извиняйте, что без приглашения нагрянула.

Она могла б и не оправдываться – Тихон явно был рад ей. Девчонки тут же запрыгали, повисли на ней, зацеловали. Только Лизавета поморщилась. Но когда Меланья Гавриловна от обеда отказалась, согласилась лишь чайку попить, то Лиза полезла в подвал за своим знаменитым «королевским» вареньем из наколотого крыжовника. Доставала его исключительно по особенным случаям. И со стола убирать не спешила. Пускай, пока Лизавета самовар поставит, мужнина крестная полюбуется, сколько разносолов у них на столе.

– Ах ты, золотинушка наша! Умничка! Ксения краса – огненная коса! – громко восхищалась Меланья Гавриловна.

Тихон засиял, бросил на дочку полный отцовской гордости взгляд. Лизавета же, как ни довольна была похвалами Ксении, но подумала, что сваха есть сваха: всегда подберет слова, которые люди хотят услышать.

– Наша ты радость! А Груня-то, Груня! Ой, расцветаете, девки, парням на погибель!

«Девки» хихикнули.

– Баба Малаша! Баба Малаша! – хором запросили они, устраиваясь за столом. – Расскажи нам чего!

Меланья Гавриловна с готовностью откликнулась. Случаев она знала много и рассказывать любила.

– Приключилась как-то история. Молодец один все медлил со сватовством. Девица уж заждалась. А он сильно обстоятельный был: сначала капитал хотел сколотить, чтоб жить на что было, да не просто жить, а жить припеваючи. Только богатство, сколько ни собирай, а все кажется, что малости да не хватает. Так и жизнь пройдет… Семьей-то радостнее, сподручнее, особенно пока молодые-здоровые. Родители опять же подсобят, чай, не сироты. Все с Божьей помощью и наладится. И накопится что надобно. А он тянул, понимаешь ли.

Меланья Гавриловна обвела глазами слушателей. Тихон подпер свою рыжую голову рукой. Внимает вроде с почтением, однако смешинки в глазах проскакивают. Лизавета глаза опустила – не поймешь, что думает. Одни девчата слушают, открыв рты. Дыхание затаили. Пострелята еще, нет им и пятнадцати, а любопытствуют. Сколько таких на глазах у Меланьи Гавриловны выросло, скольких замуж повыдавала… Она смахнула набежавшую слезу.

– Баба Малаша! Баба Малаша! Дальше! – в один голос завопили девчоночки. – Что дальше-то с молодцем и девицей? Не томи!

– А дальше она не выдержала ожидания и позвала сваху.

– Ага, девушка свататься будет, – хохотнул Тихон, мол, ври, да не завирайся.

– Посоветоваться позвала, – сердито зыркнула на него Меланья Гавриловна. – Три дня сваха не ела, три ночи не спала, все думала, как девице пособить, молодца вразумить. Поаккуратнее чтоб. Богородицу, заступницу нашу, молила помочь.

Девчоночки аж засопели от волнения за неизвестную им девицу. Тихон вперед подался. Лизавета голову подняла.

– И придумала! Вырядилась в свои самые лучшие, самые богатые одежды – и прямо к молодцу в дом. «У вас, – говорит, – товар, у нас купец. Знатный вам зять нашелся». Там ее было на смех подняли, у них же только три сына и ни одной дочки. «Совсем сдурела, тетка, товар у нас – разве что Жучка на дворе, так она, похоже, купца уже нашла, брюхатая ходит». – «Ой, люди добрые, хатою я ошиблась, мне говорили, что с краю. А где ж тогда такая-то живет?» Один из сыновей как имя услышал – побледнел, за край стола схватился. Братья давай его локтями толкать, знаки секретные подавать, а сами сваху обступают, за стол садят, угощают. Уламывают с ними посидеть, никуда, мол, невеста не денется. Пускай сваха им лучше расскажет, что еще за девки на выданье в округе имеются. А молодец наш за шапку – и бегом за ворота.

Тихон смеялся, аж слезы вытирал. Лизавета улыбнулась. Одни девчонки недоуменно переглянулись и лбы наморщили.

– Сватать он ее побежал поскорее, пока не увели, – пояснила им Меланья Гавриловна. – Когда братья сваху разговорами удерживали, он посватал. Впопыхах, не по-людски. Да уж лучше так, чем вообще никак. Девица бы его до второго пришествия дожидалась, если бы сваха не сообразила, как молодца напугать.

– Без свахи в таких вопросах никуда, – все еще усмехаясь, подытожил Тихон.

– Бывают истории, – туманно то ли согласилась, то ли возразила Меланья Гавриловна, повернулась к девчоночкам: – Вот ты знаешь, как замуж брали твою…

Лизавета вздрогнула и застыла, Тихон накрыл ее ладонь своею.

– …бабушку? – спросила Меланья Гавриловна у Груньки.

Та пожала плечами.

– Парнишка один на ярмарке повстречал красу-девицу из дальних краев. Да так она ему приглянулась, в сердце запала, что ни о ком больше думать не может. Липнет к своим родичам, как банный лист: сосватайте да сосватайте. А они отмахиваются: «Ишь чего удумал, издалека девку брать. Кто ж их там знает, что за люди. И ехать далече. Поближе, что ли, нет?» Тогда он – к приятелям: не хотят родные, выручайте вы меня, товарищи мои добрые, помогите со сватовством. Собрались и поехали с ним двое. Долгонько добирались. Прибыли. Все чин чином, приняли их хорошо, как дорогих гостей, девушка согласная, только отец заартачился: «Не выдам среднюю дочку, пока старшая замуж не выйдет. Вот сыграю свадьбу старшей, тогда и приезжайте, сваты дорогие, забирайте среднюю». Это ж когда будет? К старшей еще никто не посватался! И так отца уговаривали, и сяк, а он ни в какую, стоит на своем: «Не положено. Если среднюю выдам, то старшая в девках засидится – люди решат, что негодящая, раз среднюю вперед взяли». Жених в отчаянии.

Меланья Гавриловна отхлебнула чая, закусила «королевским»:

– Ох и знатное у тебя вареньице, Лизонька! Чисто мед на вкус. И как ты крыжовник варишь? Подложи-ка мне еще.

– А вы и мед пробуйте, у нас все есть, – подкладывала и то и другое просиявшая Лизавета.

Девчата заерзали нетерпеливо. Меланья Гавриловна продолжила:

– Жених, значит, в отчаянии. Один из его приятелей огляделся: хозяйство крепкое, в хате чисто, угощают вкусно – сразу видно, люди хорошие. А что? У него у самого на примете никого нету, а остепениться давно пора. И товарища заодно выручит. Он и рубанул: «Отдайте вашу старшенькую за меня! Две свадьбы за раз сыграем». Видят, он не шутит. Позвали невесту, спросили согласие. Она решила, что уж лучше к сестре поближе, вдвоем не пропадут в чужих краях, и сказала «да». Отгуляли свадьбы не вместе, а одну за другой, чтоб пышнее было. И зажили твои дед да бабка душа в душу, как два голубка. Все на них нарадоваться не могли. Лучшей пары я и не припомню, царство им небесное, – перекрестилась Меланья Гавриловна.

– Уж такие они хорошие были, добрые, ласковые, – всхлипнула Грунька. – Друг в дружке души не чаяли, но оно и понятно, раз такая любовь, что деда за бабой в дальний путь поехал после первой встречи.

– Твой дед – тот приятель, который не глядя женился, – поправила ее Меланья Гавриловна.

Ксюха ахнула. Груня руками всплеснула.

– А двоюродные баба с дедом как-то негладко прожили, несмотря на всю их любовь, – вздохнула с огорчением Меланья Гавриловна.

В окошко постучали. Она засобиралась:

– Никак Ваня. Пора мне.

– Баба Малаша, подвезите меня до дома, – неожиданно попросилась Грунька. Не хотелось ей прощаться, надеялась еще чего услышать.

Шустро платком обернулась – один нос курносый торчит. Лизавета умилилась: вот вставала Груня из-за стола – девушка на выданье, а в платке – дитя дитем, смешливая и наивная. Ксюшка в сени метнулась провожать. Эта как жеребенок скачет. Игривый и неразумный. А иногда вдруг по-женски плечами поведет да томно посмотрит. Такой у них возраст.

«Дай Бог им счастья, чтоб и у них жизнь сложилась, чтоб мужья хорошие, работящие да заботливые. Чтоб жили дружно, как мы с Тихоном», – с такими мыслями начала убирать со стола Лизавета. Взяла чашку, из которой Меланья Гавриловна чай пила, и обронила мужу в сердцах:

– Я уж боялась, что она про наше сватовство расскажет. Хорошо, посовестилась при ребенке мать позорить.

– Столько лет, а ты обиду держишь! Прости да забудь уже. Повинились все давно, – пробормотал Тихон смущенно. – Еще неизвестно, как бы обернулось, если бы не тетя Малаша.

Он потянулся обнять Лизавету.

– Что это вы такое от меня скрываете? – протиснулась между ними Ксюха. Ушки на макушке – все расслышит, особенно то, что ей не полагается.

Повисла на батьке (с матерью не забалуешь, а он всегда потакает) – и давай приставать:

– Не отлипну, пока не скажете!

Тихон обратился к жене:

– Пускай от нас узнает, пока другие не переврали, она уже взрослая.

Лизавета рукой махнула – поступай как знаешь.

– Дед твой не хотел за меня свою Лизу отдавать. Он твоей мамке другого жениха искал, получше, – начал отец.

Ксюха покосилась на него недоверчиво: кто ж может быть лучше ее батьки?

– Тетя Малаша меня утешала: «Не горюй, сосватаю, не будет родитель поперек счастья своего дитяти идти, любой отец своему чаду только добра желает. Расчувствуется мельник и благословит вас». Не вышло! Не захотел он меня, сына вдовы, в зятья. Даже не узнал у Лизы, люб ли я ей. А тут слух пошел, что едут сваты от достойного жениха, состоятельного. И мельник к нему благоволит. Тетя Малаша еще раз отправилась к твоему деду. Вперед тех сватов. И… гм… получила согласие.

Лизавета с силой водрузила горшок на полку.

– Клянусь, Лизонька, я ни слухом ни духом не знал, что там тетя Малаша плела! – воскликнул Тихон.

Ксюха повернулась к отцу: вроде он прощения просит, а в глазах искорки веселые, уточнила:

– И что она говорила?

Отозвалась мать:

– Обронила вслух этак значительно: «Тихон – рыжий, и детки у него непременно рыжие будут. Не перепутаешь, чьи». И пошла себе. Понятно, что мой отец решил про нас с Тихоном. На то и надеялась. Он ей вслед крикнул: «Пущай женятся, но ни копейки не дам». Это мне работница потом уже рассказала, почти перед свадьбой. А то я все недоумевала, за что отец на меня сердитый, к себе не допускает и приданого с гулькин нос выделил.

– А чего он решил? – выпучила глаза непонятливая Ксюха.

– Что ребеночка жду от Тихона.

Ксюха ойкнула.

– А мы и двух слов с батькой твоим не сказали! – выплескивала обиду Лизавета.

– Ну два слова, пожалуй, сказали, я ж у вас ошивался – то на работу наймусь, то так подсоблю, очень видеть тебя хотелось, – заискивал Тихон.

– Но ничего такого и в помине не было! Я б не допустила! – воскликнула мать. – А слухи-то поползли после такого сватовства. Хорошо, я в срок родила. А если б не доносила, раньше скинула? Точно б решили, что нагуляла!

– А деда чего? – удивилась Ксюха, как горячо любимый дед мог поступать так сурово и несправедливо с мамой.

– Подлизывался, вину заглаживал, – засмеялся Тихон. – А уж как ты родилась, так совсем сдурел от радости. Подарками нас засыпал. Меланью Гавриловну только на дух не переносит. Хотя что она такого сказала? Чистую правду. Не виновата она, что не так ее поняли.

Лизавета хмыкнула: как же, «не так». И вдруг озадачилась:

– А чего это она приезжала? Не нас же без повода проведать. Неужто сватала кого? И ведь не проговорилась. Ксюш, который там Ваня в санях сидел?

– Не разглядела, я на улицу не выходила, – огорчилась Ксюха. – Кажись, голосистый, который поет красиво.

– Кто ж это у нас на выданье? – задумалась Лизавета. – Разве что Галка.

– Молода больно, – заметил Тихон, а сердце сжалось, заныло отцовской ревностью, Ксюха-то всего на пару годочков моложе Андреевой Гали, но вон как вытянулась. Подрастает девонька. Кровиночка родненькая, доченька ненаглядная…

– Больше некому, – размышляла Лизавета. – Ксюш, а ну сбегай к дяде Андрею, покрутись у Гали, может, что разнюхаешь. Точно вам говорю – свадьба скоро!

Ксюшка с готовностью подскочила, сунула ноги в валенки, схватила полушубок. Рыжей косой мотнула, как жеребенок хвостиком, – только ее и видели.

Александр Петербургский. Равняется любовь

У нашей мамы сумочка!.. Из красной кожи, небольшая. Она театральная, подарок папы маме. И ее под разные нужные штучки хорошо было бы мне. Вот только если ее – мне, то с чем тогда бы мама посещала театр? Пусть даже театра у нас нет, а только клуб!

Но мама с папой в театре были – раньше! Там так интересно! Там артисты, там антракт, буфет с мороженым, фойе красивое!..

Нет, изобразить весь театр мама не рискнет. А вот кусочек фойе, если папа ей подыграет, они для меня изобразят прямо сейчас.

– С превеликим удовольствием! – встает немедленно папа. Как зазнайка, задирает подбородок, оттопыривает локоть! А мама берет его под ручку, и они идут. Как будто они в театре!

Мама улыбается, смеется, папа ей на ушко что-то щекотное шепчет! До дивана! Обходят вокруг стола! По нашей ковровой дорожке к окну!

Они как будто собираются играть в свой театр до ночи, меня как будто рядом сейчас и нет! И вот, чтобы я для папы и для мамы снова появился, со стула спрыгиваю и головой влезаю между ними.

Кто я? Я Саша. Мне 5 лет. И я люблю!..

Больше всего – маму и папу.

Нашу кошку. А еще люблю кино.

Когда тебе читают на ночь книжку – хорошо. Про то, что съела колобка лиса. Про курочку Рябу. Про то, что до трех поросят волк так и не добрался. А кино! Там корабли. Там страшные пираты! Там крокодил один, он так вокруг всех ел!

Главное, чтобы тебя в кино взяли. Потому что иногда его ждешь, а оно вдруг оказывается «до шестнадцати лет…».

И все, и можно не проситься – не возьмут с собой. Хотя вам уже пять, а скоро будет шесть. И вы сидите дома, с вами кошка, радио на стенке. Ждете. Хотя могли бы уже спать: о том, что в том кино происходило, вернувшиеся из клуба папа с мамой вам не расскажут все равно.

Во-первых, кое-что мне в этом фильме рановато, сообщает с сожалением папа. А во-вторых, там есть такие сцены!..

«Все, все!» – перебивает его мама. Ей кажется, что если не остановить, то папа ненароком может пересказать мне всю картину! А там действительно… Там многое не то что детям – кое-что необходимо вырезать вообще! Этот фильм мне не понравился бы точно. И пусть там папа ей не улыбается! А живо забирает сына умываться и укладывает его спать.

А я ни грамма и не расстроен! Ну если только капельку, совсем чуть-чуть. Фильмы еще будут, целый миллион! В одном, я видел, наш разведчик ка-ак кулаком плохому дядьке даст! А тот как закричит, ка-ак упадет! Как в лужу шлепнется с размаха!

А бывает, весь фильм ходят друг за другом, ходят. За вечер так ни разу и не стрельнут. И так грустно поют, что мама иногда даже плачет.

Дома мама плачет только от лука. Иногда лишь на театральную сумочку взглянет, вздохнет.

В театр мы до сих пор так и не собрались, зато однажды вместе решили хранить в ней до поры разные наши справки, паспорта, чтобы сумочка без дела не лежала. А главное – военные билеты. Например, мой папа – самый настоящий старший лейтенант! Мама – лейтенант, хотя и медицинской службы. А форму не носят они потому, что «сейчас мы в запасе», – в который уже раз объясняет мне папа. Резервистам форма не положена, как не положены и пистолеты, и автоматы.

С оружием и вправду у нас дома плохо. Есть только нож на кухне да топор в сарае, а мне так нужен настоящий автомат! И мама обещает, если по какой-то нечаянности он у нее когда-то все же появится, немедленно отдать его мне.

Вот мне с автоматом было бы здорово! С ним бы я был как солдат! Не то что сейчас: без пистолета, без морского кортика! Сейчас я просто сын. Для папы иногда – сынище. А для мамы и вовсе я сынок.

Объясняю им, что я не сынок, я – Саша! А мама в ответ только смеется и, неожиданно схватив, целует меня в лоб, и в нос, и в обе стороны лица!

Я вырываюсь, тру свои щеки! Говорю, что если маме нужно, то с папой девочку себе пусть в магазине купят! А я мальчик, мальчишки не целуются – никто.

– Ты думаешь? – почему-то глядя на папу, переспрашивает мама.

– Да! – отвечаю я и за себя, и за него, так как папа в это время немножко закашлялся. – Да!

– Как вам будет угодно! – легко соглашается мама и, отпустив меня уже совсем, принимается перебирать документы в сумочке дальше. Некоторые читает. Некоторые откладывает в сторону сразу. А один… один из наших документов мой. Он маленький: одну страничку открываешь, а другую закрываешь – и все, кончился документик. – «Свидетельство о рождении!» – читает торжественно мама.

И я, и папа в который уже раз слушаем, как когда-то в далеком городе Находке такого-то числа родился замечательный мальчик Саша. Что у него есть папа, мама! А дальше только печать и подпись.

И тут в разговор влезает папа с вопросом, помнит ли мама, какой фонтан я устроил, когда они меня только принесли и развернули?

– Еще бы! – подтверждает весело мама. А помнит ли сам папа, как я сразу полюбил купаться!

– Конечно! – говорит папа. Ведь именно он и научил меня плавать.

– Кто?! Ты?! – недоверчиво переспрашивает мама. – Ты, который поначалу даже боялся взять на руки сына?

Но оказалось, папа не боялся, он просто не хотел ограничивать мою свободу. Зато потом! Кто скажет, сколько часов я провел на папином животе потом? И какие казусы порой при этом случались?!

Со мной маленьким всем было весело и интересно. Папа на своей подводной лодке буравил глубины Тихого океана, мама в госпитале лечила простудившихся моряков! А я вместе с нашей квартирной хозяйкой терпеливо ждал их дома.

– Нет, – остановила папу мама. Насколько помнит она, я у них родился, когда папа уже нес службу в береговой обороне.

– А даже если и так? – ответил папа.

Ведь дело тут вовсе не в исторической точности, а в том, как себе то время представляет их сын. Одно дело думать, что в момент твоего рождения отец скреб днищем подводной лодки по дну океана. И совсем другое, если он в это время служил на берегу. Мама своей точностью просто всю романтику сводит на нет!

– Вот спокойно бы и плавали! – непонятно на что рассердилась вдруг мама. – Так ведь нет: нужно обязательно друг в друга пострелять! Или – того хуже – утонуть!

– Ну тонуть совсем необязательно, – попытался успокоить маму папа. – К тому же и было-то это всего один лишь раз.

– А мне достаточно и одного! – не успокаивалась мама. – И хорошо, что обошлось!

– Да если бы не вражеский самолет-разведчик, на грунт нашу лодку не уложили бы никогда! – загорячился было папа в ответ. – Да если бы!..

– Если бы да кабы, не росли б в лесу грибы! – вспомнил я вдруг.

– Что? – не сразу понял папа. А когда понял, рассмеялся. И, вместо того чтобы вспоминать его поросшие мхом грехи, посоветовал маме обратить внимание в моем свидетельстве на одно место.

– И что? – не поняла сразу мама.

– А то! – ответил папа. – Видишь? Видишь?

Я сунул нос в бумажку тоже! И вместе мы вдруг обнаружили, что я родился почти в самой-самой середине двадцатого века! С чем папа меня тут же категорически и поздравил.

Я на всякий случай сказал, что не виноват, так само собой получилось! Но папа ответил, что нечего тут переживать, ничего плохого в этом нет.

– Ну надо же! – обронила вновь заулыбавшаяся мама. И уже спокойным тоном заявила папе, что, в конце концов, береговая оборона – не самое плохое место для службы.

– Ну да, ну да… – рассеянно согласился с ней папа. А затем, сделав загадочное лицо и дождавшись, пока мы с мамой начнем умирать от любопытства, предложил всем нам посетить наш клуб с целью посмотреть кино. Если, конечно, никто из присутствующих не возражает.

Конечно же, не возражал никто, и первым в кино собрался я. Папа еще тер суконкой ботинки, а я уже стоял в пальто. Затем надел пальто и он, и мы принялись ждать нашу маму. Не говорили ничего, просто стояли. Мама говорила сама.

– Да! – сказала она. – Да! Ведь это вам не за дровами и не на колодец. А в кино, в общественное место. – Где быть красивой она просто обязана и посему дает себе право!

Сами мы: и папа, и я, считаем, что мама наша красива всегда. Но и кино не каждый день ведь тоже! Так что право она, конечно, имеет.

– И пусть мама даже не надеется, – добавляет тут же папа, – мы ее ни при каких условиях и ни за что и никому не отдадим!

– Не отдадим! – подтверждаю и я.

– Подлизы! – фыркает мама. У нее проблемы с брошкой, а мы!..

А мы и ничего! Мешать ей не будем. Папа сказал, что может даже отвернуться! Но едва он взял в руки газету, как мама тут же горько мне пожаловалась, что, похоже, в нашем доме, кроме сына, ее мучения в стремлении к красоте не волнуют больше никого.

– Но ты же сама!.. – опешил папа.

– Вот именно! – отозвалась мама. – Вот именно – сама! А посоветовать хоть что-то уже некому?

– Как некому? – как что-то непонятное, отбросил папа газету. – Как это некому?

И уже вскочил со стула! Но мама засмеялась и заявила, что – поздно. Пусть уже он лучше читает. Потому что если примется ей помогать, то в кино сегодня мы точно опоздаем. А помогать ей буду я, их с папой Саша, сын.

Папа с возмущением ответил, что это форменная дискриминация, что сын сыном, а у него тоже очень и очень недурственный вкус!

– Не сомневаюсь! – перебила его мама.

Но тут дело вовсе не во вкусе. А в папиных корыстных интересах, в которых у мамы есть все основания его подозревать. В том же, что папа эту газету уже читал, она нисколечко не виновата.

– Ах, так! Ах, так! – не зная, что ответить, воскликнул папа.

– Да, именно, – не стала спорить мама и, повернувшись снова к зеркалу, принялась красить губы. Внимательно-внимательно! Аккуратно-аккуратно! Будто достает из моего глаза соринку. А когда почти уже готово – раз! – и все стирает, чтобы потом опять начать сначала…

Красить губы непросто, но я бы попробовать мог… Хотя бы губнушку лизнуть… Но мама считает, что делать это мне все же не стоит. Ведь если лизну ее я, то как потом отказать в этом папе? И чем после нас будет красить губы она?

И я согласился: я что-нибудь лучше еще… Я потом сосульку на улице…

– И хорошо… И хорошо… – вглядываясь в свое отражение в зеркале, отвечает мама. И вдруг как брови в одну линию сведет! Как грозно на себя же и взглянет! Я даже немножко отошел.

А потому что! Вы бы посмотрели сами! Мама стала вдруг как будто и не мама. И я не знаю… Я как будто, может, ей уже не сын? А папа вовсе посторонний незнакомец. И сейчас она и с ним разберется! Надлежащим образом!

Такую маму испугался бы кто хочешь! А только мы так с папой не хотим! И я сказал! И мама тотчас снова улыбнулась, подобрела к папе, а я как будто вновь стал ей сыном! И, огладив на себе платье, она взяла в руки духи.

Духи у нас хорошие, «Красная Москва». И тоже мамины. А если бы были моими, то я ими бы просто облился и пах. А мама! Лишнего стараясь не пролить, по капелюшечке вытряхивает их себе на палец из флакона и эту капельку – себе за ушко! За другое! По чуть-чуть – на кружевной платочек, на платье, на запястья. Чтобы кому-то все это унюхать, нос в маму приходится просто утыкать. А если захочется понюхать и папе?

– Каждый решает проблемы по-своему, – смеется в ответ мама. И настоятельно просит папу к нашим разговорам не прислушиваться.

А папа и не собирался, сидит себе – читает газету!

– И очень жаль! – подбоченившись, говорит мама. А сама вся такая! Что папа, подняв немедленно руки, сказал за нас обоих, что мы с ним сдаемся.

– То-то же, – подобрев, откликнулась мама и позволила папе подать ей пальто. Еще раз взглянула в зеркало, поправила платок-паутинку, и мы затопали на выход. Спустились с крыльца, мама взяла папу под ручку! А из разных калиток уже тоже выходят наодеколоненные мужчины, их наряженные дочери и жены! И все смеются – потому что же – в кино! А снег скрипит! И так искрится! И луна!

А мама – молодая-молодая.

И папа – самый сильный в мире…

Валерий Крылов. Точка отсчета

Эта новогодняя история, повлекшая за собой немало последствий, произошла еще в эпоху черно-белых телевизоров, когда о мобильной связи мечтали только фантасты. Даже о домашнем телефоне основная часть граждан Союза могла тогда только мечтать, а девяносто процентов горожан пользовались общественным транспортом.

Первый Новый год после дембеля мы с Михаилом, моим другом, решили встретить на квартире его старшего брата в Академгородке, что под Новосибирском, – тот собирался праздновать у тещи, и квартира оказалась в нашем полном распоряжении. Лучшего варианта нельзя было и придумать!

У меня была девушка, звали ее Галка. Познакомился я с ней перед самой армией, и, не скрою, мне она очень понравилась. Это была большеглазая девчонка небольшого роста, живая и острая на язык. Обещания, что будет ждать меня три года, она не давала, да и сам я не хотел связывать ее словом. Три года – срок немалый, всякое могло случиться и с ней, и со мной. Потом были письма. Много писем, в которых мы все больше и больше узнавали друг друга.

У Михаила тоже была подружка-однокурсница, а для пущего веселья он пригласил еще одну парочку своих друзей-студентов. Вечер обещал быть чудесным!

За три дня до Нового года мы встретились и распределили, кому и что купить из выпивки, закуски, и договорились приехать в Академ – это минут сорок езды на автобусе – не позднее чем за три часа до боя курантов. Нам казалось, времени будет вполне достаточно, чтобы накрыть стол, настроить музыку, а девчонкам – принарядиться, подкраситься, ну и все такое прочее.

Вот уж воистину молодо-зелено! Когда мы с Галкой пришли на автобусную остановку, чтобы сесть на автобус в Академгородок, то увидели там настоящее столпотворение. Народу – тьма-тьмущая! Была вероятность не только не успеть к назначенному времени, но и… Об этом даже думать не хотелось! Несколько автобусов проскочило мимо, даже не остановившись, а те, что притормаживали, брали штурмом.

Стоит ли описывать все злоключения той поездки? Когда в начале двенадцатого мы прибыли на место, у меня на пальто не хватало двух пуговиц, у Галки – одной. Подходя к дому, мы вдруг увидели, что окна квартиры на первом этаже, куда мы шли, непроницаемо темны. Мы с Галкой переглянулись: только этого нам не хватало! Входя в подъезд, мы все еще на что-то надеялись: может быть, пробки перегорели или друзья решили пошутить. Но, сколько я ни давил на кнопку звонка и ни стучал, за дверью было тихо. А из соседних квартир доносились музыка и громкие голоса – народ уже праздновал вовсю.

Ничего себе… Вот это сюрприз! Ключ должен быть у Михаила, и он обещал приехать раньше всех. Куда все подевались и что нам теперь делать? Возвращаться обратно? Мы запаниковали, так как вырисовывалась перспектива встретить Новый год в автобусе или в такси – это в лучшем случае, в худшем – в холоде на остановке.

Немного потоптавшись у двери, мы вышли из подъезда. Было морозно, мела поземка. Оглядев еще раз темные окна, я вдруг увидел, что кухонная форточка приоткрыта. И в моей голове зародилась авантюрная идея.

– Галка, сможешь пролезть в форточку?

– Ты с ума сошел! – Она вытаращила на меня глаза. – А если люди увидят?

– Не увидят. Сейчас девяносто девять и девять десятых из них уже сидят за столом.

– Вот одна десятая здесь и объявится.

Я огляделся по сторонам: уличный фонарь стоял далеко, было темно и безлюдно.

– Не трусь, Галка! – настаивал я. – Во всяком случае, в милиции будет теплее, чем на остановке.

Она когда-то занималась гимнастикой, так что была стройной, физически крепкой девчонкой и вполне могла пролезть в форточку. И Галка решилась. Она скинула пальто, оставшись в легком праздничном платьице, взобралась мне на спину, потом встала на плечи, а когда я выпрямился, дотянулась до форточки и открыла ее. Изловчившись, я обхватил ее ноги и стал подталкивать вверх.

– Не вздумай подглядывать! – строго сказала она, просовывая голову в кухню.

Какое там подглядывать! До того ли? Я хотя и бравировал перед Галкой, но сам-то понимал: застукай нас кто-нибудь – беды не миновать!

Между тем, извиваясь своим гибким телом, Галка протиснулась в форточку, свесилась до подоконника и, опираясь на него, спустилась в квартиру. Распахнуть рамы оказалось минутным делом – и вот я уже стою рядом с ней. Какое-то время, замерев, мы вслушивались в тишину, но, кроме стука своих сердец, ничего не слышали. Потом я включил свет и увидел, что Галка в своем легком платьице дрожит так, что зуб на зуб не попадает. Возможно, даже не от холода, а от нервов, от пережитого. Я распахнул пальто, обнял ее и прижал к себе. Галка вдруг ойкнула:

– Смотри! Времени-то сколько!

На часах было без десяти двенадцать!

Не стану пересказывать дальнейшие события той необыкновенной новогодней ночи, скажу только, что на следующий день вся наша компания собралась вместе, было много «ахов» и «охов», шуток и смеха, ну и, конечно, сверхубедительные оправдания наших друзей. Только нас с Галкой это, в общем-то, мало волновало: для себя мы уже решили, что прошедшая новогодняя ночь останется для нас самой чудесной в жизни.

И остается до сих пор.

Эта ночь оказалась точкой отсчета, за которой последовали долгие пятьдесят лет супружеской – счастливой и всякой – жизни.

Шестого апреля нынешнего года мы будем отмечать с Галкой – Галиной Ивановной – золотую свадьбу. У нас уже пять внуков и двое правнуков. А любимый наш праздник… Догадались?..

Анна Голубева. Простые составляющие

– Привет, мои хорошие! – В это воскресенье я снова приехала к подруге. Не виделись вроде всего месяц, а столько несказанного накопилось за это время!

– Ты привезла пирожные? – Вокруг меня крутится Алиска, ей недавно исполнилось четыре годика, и иногда, по выходным или праздникам, Ира стала ей давать пирожные или конфеты. Моя подруга твердо убеждена в том, что до четырех лет нет никакой необходимости разрешать детям сладкое. Алиса получает коробку с пирожными и убегает на кухню.

Мы сидим с Ирой и болтаем. Мне нравится приезжать к ней в гости: в доме всегда тепло и уютно. И еще чувствуется какая-то уверенность в самых, казалось бы, простых вещах: в мирно посапывающей кошке, игрушках, разбросанных по полу, цветах и пестром пледе, небрежно брошенном на спинку дивана. Даже в шутливой перепалке вечером, когда Вова – Ирин муж – приходит домой. Я думаю: вот оно, счастье. Другие ждут его всю жизнь, ищут, а оказывается, счастье – это так просто. И если есть оно, ты будешь торопиться вечером в дом, где тебя ждут. Все логично, понятно и незамысловато.

Сколько лет я знаю Иру, она всегда казалась мне сильнее и мудрее остальных. Родилась в хорошей семье: папа – военный, мама – учитель. Старый рояль, книги, аккуратно расставленные по полкам, кружевные воротнички. Утром – зеленый чай с гренками, вечером – Куприн, Булгаков, Сэлинджер. Коса по пояс до второго курса. В восемнадцать лет почувствовала себя взрослой, сделала короткую стрижку, купила туфли на высоком каблуке. Прямой пробор, ямочки на щеках, густые черные ресницы, широко распахнутые глаза. Взгляд покорно-удивленный. На носу – редкие конопушки. Ира очень огорчается, когда с наступлением весны они прибавляются, начинает их пересчитывать. Вова смеется и целует Иру в нос – ему нравится в ней все.

На кухне висят рамочки с фотографиями: свадьба, новорожденная Алиса, Вова с удочкой и корзиной грибов, Ира на берегу моря. Та самая поездка на море…

С Ирой я познакомилась на втором курсе журфака, она приехала к нам из Москвы – папу по службе перевели в Петербург. Он – хирург в военном госпитале, полковник, начальник отделения сердечно-сосудистой хирургии. Про него говорят: «человек кристальной честности». Человек сильный и волевой, единственная слабость – рыбалка. Простительная, как он сам любит подчеркивать, слабость.

С Вовой Ира познакомилась в гостях – большой компанией отмечали Новый год. Вова – инженер, на тринадцать лет старше Иры. Оба по гороскопу – Весы: рассудительные, спокойные, без лишних слов и эмоций. Как две половинки одного яблока.

Отношения развивались по традиционному сценарию: цветы, конфеты, знакомство с родителями, совместные поездки на дачу. Два очень похожих друг на друга человека.

После четвертого курса мы прошли творческую практику и решили поехать на море. Я, Ира и Оля, наша однокурсница. Месяц строили планы, а потом что-то не сложилось: мне надо было остаться в городе, у Оли тоже что-то не срослось. В общем, Ира поехала одна.

С Андреем они познакомились в поезде: он человек открытый, любит пошутить, душа компании. Да и атмосфера на море располагает к таким отношениям, легким и непринужденным. Песни под гитару, солнце, прогулки вдоль моря. Андрей был щедр, галантен, не скупился на цветы и подарки. Привык к легкой и полной удовольствий жизни. Перешел на пятый курс ВГИКа. Денег было достаточно, чтобы на время отдыха обеспечить красивую свободную жизнь. В девушек влюблялся быстро, горячо и трепетно – и так же быстро остывал. Боялся привыкнуть и взять на себя ответственность. Поэтому и друзей не было, одни знакомые: сегодня с одними, завтра с другими. Если кто-то отдалялся – не замечал пустоты. Полезное, между прочим, качество: меньше разочарований и боли. Так сложилось, что встретились люди с разных планет. Шумный, веселый Андрей и тихая, скромная Ира. Так она влюбилась первый раз – и все остальные истории, романы и романчики после этой встречи оказались перечеркнуты, как будто их и не было. О Вове старалась не вспоминать: знала, что предает, но сопротивляться и вести себя «правильно» не могла. На море началась совершенно другая жизнь: со стихами и жареной картошкой на углях, без лишних проблем и обязательств.

В Питер Ира с Андреем вернулись в конце августа. Жить решили вместе. Квартира однокомнатная, съемная. По утрам – оладьи со сметаной, вечером – свежие газеты на журнальном столике. Ира не ходила, а порхала: нравилось чувствовать себя хозяйкой и любимой женщиной. В начале весны я приехала к ней, привезла недостающие конспекты и доклады. Скоро сессия, а Ира стала пропускать занятия. Засиделись с ней допоздна.

– А Андрей где, на работе? – вспомнила я.

– Андрей… – Ира опустила голову. – Гуляет. Надоела ему правильная и скучная семейная жизнь. Приходит поздно ночью, бывает вообще под утро. Зарабатывает мало, пьет, все время проводит в компаниях. Меня замечать перестал.

Андрей не привык к сложностям: до этого все было легко и просто. Ни забот, ни упреков: не жизнь, а песня.

Расстались они, когда Ира рассказала, что ждет ребенка.

– Какие мысли? – спросил Андрей.

– Что значит «какие»? Искать врача, будем рожать.

Других вариантов Ира не рассматривала. С самого детства отличалась чувством ответственности и заботой о других. В три года написала корявым почерком письмо Деду Морозу: попросила котенка, маленького и пушистого. Заботилась о нем так, как не каждый взрослый умеет.

Андрей просил не торопиться, говорил, что рано обременять себя малышом, надо успеть «пожить для себя». Ушел из дома тихо, по-английски: вещи собрал, когда Ира на лекции была, телефон отключил. Ира звонила в течение месяца, потом поняла, что все, бесполезно, пора начинать новую главу. С чистого листа.

Ира столкнулась с Вовой случайно, в метро, была уже на пятом месяце. Без какого-либо пожара эмоций, без вулкана страстей – поговорили так, будто и не расставались. Домой поехали вместе: без упреков, выяснения отношений, ссор и обид. Все тихо, спокойно, ничего лишнего. Я вначале удивлялась: как это, чтобы без клятв о вечной любви, без бабочек в животе? Со временем поняла: это и есть настоящее. Общие воспоминания, общие друзья, вечерние чаепития, споры о книгах и фильмах, Алиса с непослушными кудрями, огромными синими глазами, густыми черными ресницами – вот они, важные составляющие настоящего счастья.

Вся семейная жизнь – словно по расписанию. В понедельник и среду Алиса на танцах, во вторник и четверг у нее английский язык. В пятницу – ужин у родителей. На ночь – читать Алисе. Отбой в десять ноль-ноль. Выходные – обязательно вместе. В субботу – музей или выставки, в воскресенье – поездки за город. Все правильно и четко. Скучно? Возможно, зато без сюрпризов.

Все, что говорит Вова, – абсолютная вселенская истина: он старше и мудрее. Рядом с ним сильная и мудрая Ира становится слабой и беззащитной.

С той давней поездки на море осталось много фотографий: Андрей любил фотографировать, а Ира смущалась и отводила глаза. На всех снимках так и получилась: голова опущена, смотрит чуть в сторону. За спиной – синие волны и яркое солнце. В одну из рамок запрятан лист со строчками, написанными тем летом. Ира помнит эти строчки наизусть, а фотографию никогда не достает:

Мятно-терпкие сны о лете,
Лабиринты путей-дорог.
Это время, когда на рассвете —
Ветры с запада на восток.
Это время остывшего чая
И росы на траве по утрам.
Это время начать все сначала
И поверить твоим глазам.

Мы доедаем с Ирой по последнему пирожному, и я говорю:

– А представь, что всего этого нет? Просто закрой глаза и представь.

Ира попыталась зажмуриться:

– Не могу. Если всего этого нет, значит, меня тоже нет. Наверное, это и есть любовь?

Я киваю, смотрю на Иру и вижу перед собой совершенно счастливого человека с горящими глазами.

Алиса маленьким ураганом врывается на кухню и просит с ней поиграть: непослушные кудри, выбившиеся из хвостика, и румяные щечки-зефиры. Малыш, с появлением которого тихая и размеренная Ирина жизнь наполнилась новым смыслом.

Такая простая формула: надежный честный человек, абсолютное доверие, безграничная забота друг о друге. И каждый новый день, подтверждающий, что все в нашей жизни не случайно, все именно так, как и должно быть, – и хорошее и плохое. Теперь мы в этом уверены.

Как-то мы с Ирой зашли в кафе, Алиске тогда исполнилось два года. Андрея мы заметили не сразу, он сидел к нам спиной и о чем-то увлеченно рассказывал сидящей напротив девушке. Довольной, смеющейся, с ярко накрашенными губами. Вызывающий топ и короткая юбка. Взгляд – восторженный и пустой. Смотрит на Андрея с плохо скрываемым восторгом. Глупая, наивная девочка, каких много у Андрея. А других ему и не надо. С другими нужно быть сильным и отвечать за свои поступки, слова и не бросать пустые обещания о вечной любви на ветер. Красиво, празднично, ярко – не жизнь, а фейерверк, и вместе с тем глупо и нелепо.

– Подойдешь? – спросила я.

– Зачем? – удивилась Ира. – Все уже давно отболело. Остались только воспоминания.

И правильно: зачем ворошить прошлое? Все давно превратилось в пепел. Осталась только Алиса. Правда, все говорят, что она очень похожа на Вову: те же серьезные глаза и высокий лоб. И для папы она – самый родной и главный человек.

Ольга Тарасова. Любовь, подсказанная свыше

История, которую хочу рассказать, не выдуманная, а реальная – это история любви моих друзей.

Они встретились, когда ей стукнуло хорошо за сорок, ему – чуть больше пятидесяти. Ольга была замужем, и вполне удачно, по мнению многих. Александр на тот момент жил со своей второй женой. Двое взрослых детей у нее, шестеро у него – при таком раскладе впору о внуках мечтать. А они влюбились друг в друга, как подростки, и решили соединить свои судьбы…

Их роман вызывал у знакомых и родственников если не осуждение, то искреннее непонимание. Наверное, потому, что, по обывательским меркам, они вовсе не подходили друг другу. Ольга Комиссарова – высокая, эффектная, яркая, работала в ту пору директором городского центра «Семья» в Тольятти. Александр – на голову ниже нее, инвалид, передвигающийся на коляске.

В это сложно поверить скептикам, но все началось с того, что Ольге явилось удивительное знамение: не сон и не явь, а нечто из области тонкого мира…

– Однажды в разгар весны я вдруг услышала в своем кабинете звонкий детский смех и увидела сияние, – рассказывает Ольга. – Это походило на вспышку. Я испугалась и даже, помнится, подумала: «Вот так, наверное, и сходят с ума». Но в течение трех недель видение появлялось в моем кабинете снова и снова. И я так устала бояться этого непонятного сияния, что однажды спросила: «Кто ты?» «Ребенок, которого ты родишь», – последовал ответ. Не могу сказать, каким образом происходило наше общение, но мне действительно ответили! А дальше я услышала: «Тот, кто тебе нужен, сам придет к тебе, и ты узнаешь его!» Когда я рассказала об этом сослуживцам, те только улыбнулись в ответ. Наверное, подумали, что я сильно переутомилась…

После этого случая я попыталась поговорить с мужем на предмет рождения третьего ребенка, – продолжает Ольга. – Но супруг поднял меня на смех: мол, у нас уже есть двое детей, а ты в свои годы вздумала рожать третьего? И вот однажды в дверь моего кабинета постучали, и в открывшемся проеме показался кончик носа. Дверь отворилась, и я почувствовала, что передо мной Он – мой мужчина! Входит он, опираясь на костыли, а меня буквально распирает от смеха. Посетитель смущается, не понимая, в чем дело. Не могла же я прям так, с порога, объявить, что ему суждено стать моим мужем и отцом моего будущего ребенка? Это был Александр Симонов, возглавляющий общественную организацию инвалидов. Он пришел к нам в центр, чтобы обсудить вопрос о распространении психолого-педагогической литературы. Я была в смятении. Во-первых, я терпеть не могла мужчин маленького роста, а во-вторых, смущала его инвалидность…

Но общаться с новым знакомым Ольге было безумно интересно: математик по образованию, опытный программист, Александр был человеком широкой эрудиции, а его обаяние и рыцарское отношение к женщине буквально покоряли. Симонов попросил Ольгу оказать ему психологическую помощь: жизнь у него во второй семье не складывалась. Год назад родилась дочка, и жена ему сказала, что теперь их отношения будут носить исключительно дружеский характер – не более того.

Чем дольше они общались, тем больше Ольга восхищалась Александром, чувствуя его огромную внутреннюю силу, да такую, что свойственна не каждому физически здоровому мужчине. Когда женщина поняла, что грань общения психолога с клиентом достигла опасного предела, было уже поздно: они уже не могли друг без друга. Последовал год безумной страсти и метаний – ведь у каждого была своя семья.

– Меня тянуло к Ольге, – вспоминает Александр. – Я хотел все время находиться рядом с ней, но разрушить вторую семью и опять начать все сначала было очень тяжело. И только ее решимость и уверенность в нашем счастье помогли мне сделать этот шаг.

Когда Ольга сообщила мужу о своем решении развестись, тот был шокирован. Не менее эмоционально воспротивились ее выбору мама и дети. Ольга обратилась за помощью к известному психологу и астрологу Елене Рыбацкой и по ее совету уехала в далекую алтайскую деревню Кулунду. С собой она взяла лишь пакет сухарей да деньги на обратную дорогу.

– Сойдя с поезда, я пошла в церковь и представилась паломницей, – вспоминает Ольга. – Попросила благословения батюшки и спросила, где можно переночевать. Он дал мне адрес Ольги Сороколат – женщины светлой и богомольной. Удивительно, но, когда я подходила к ее дому, она меня уже встречала, хотя ее никто не предупреждал о моем визите. «Мне сегодня сон приснился, что ко мне гостья едет», – пояснила Ольга Павловна.

Всю ночь тезки проговорили о смысле жизни, вере и любви. А перед отъездом Ольга исповедалась и попросила батюшку благословить ее брак с Александром, ведь почти все близкие люди отказались принимать ее возлюбленного. История растрогала священнослужителя, и он не смог отказать в просьбе.

– После той поездки в душе настал долгожданный покой, – говорит Ольга. – Когда я вернулась, муж предложил мне остаться в семье. Он был согласен даже на то, что я буду любовницей Саши. Но меня такой вариант не устраивал.

Решение супруги было настолько твердым, что муж Ольги сдался и даже защищал ее перед родителями. Вскоре влюбленные расписались, а позже и обвенчались.

– Александр стал для меня не только возлюбленным, но и другом, и деловым партнером, – улыбается Ольга. – Взяв ссуду, мы открыли компьютерный клуб. Образно говоря, в нашей семье Саша – мозговой центр, генератор идей. Я – хозяйка дома, мать, жена, а еще я стала его «ногами».

У нас была четырехкомнатная квартира, и некоторое время в ней жили восемь человек: кроме нас с Александром – моя дочь с мужем, мой внук, младшая дочка Саши, его приемный сын и моя тетя, страдающая психическим заболеванием. Потом стали подумывать о покупке более комфортного жилья. Это было связано с тем, что у мужа начались серьезные проблемы со здоровьем. Приходилось преодолевать большие расстояния от дома до стоянки, где мы оставляли машину. Из-за переохлаждения у Саши обострился артрит. Да еще случилось несчастье: наш клуб ограбили, вынесли компьютеры. Грабителей нашли и осудили, но ущерб удалось компенсировать лишь частично. А позже клуб вообще закрыли по решению пожарной инспекции.

Потом мы стали мечтать о покупке дома в Краснодарском крае. Продав свою тольяттинскую квартиру, нашли подходящее жилье на юге, внесли аванс и стали готовить документы на покупку дома и земли. Шел 2007 год, и случилась то, чего мы не предвидели: цены на недвижимость в связи с проведением Олимпиады в Сочи выросли вдвое. Покупка дома стала нам не по карману. Мы начали срочно искать жилье в родном городе, однако цены подскочили и на местном рынке. И тут мы приняли решение, оказавшееся для нас роковым. Вложили деньги в известную фирму, обещавшую вкладчикам большие проценты, что дало надежду на решение жилищной проблемы. Фирма пользовалась немалым авторитетом в городе, поскольку многие годы выполняла свои обязательства. И вот в марте 2008 года руководитель фирмы бесследно исчез, а его имущество было арестовано. Кроме нас в столь же плачевном состоянии оказались более тысячи человек: никто не получил ни копейки от своих вкладов. Нам пришлось выдержать целую череду судов, и мы продолжаем бороться за свои права, поскольку не намерены сдаваться.

Сейчас Ольга и Александр живут в своей бывшей четырехкомнатной квартире, которая им не принадлежит. Просто человек, который ее приобрел, из сострадания не может их выгнать на улицу.

Несмотря на трудности, Ольга считает себя счастливой. Рядом любимый человек, которым она восхищается, вместе они отстаивают не только свои права, но права многих людей, оказавшихся в сложной ситуации. Они не перестают мечтать о том, что когда-то у них будет свой дом, где смогут гостить все их дети.

А как же тот ребенок, который был обещан чудесным знамением более десяти лет назад? Он так и не родился, увы… Но все же… Все же, думаю, тот яркий свет, посуливший счастье, не обманул Ольгу. Разве та самая любовь, которая дается в жизни единицам, которая «долго терпит, милосердствует, не завидует», не есть их общее дитя, взращенное близкими душами?

Светлана Борцова. Не говори сразу «нет»

В народе говорят, что старая любовь не ржавеет. И это так. Могу доказать – я свидетель. Рядом со мной живет любимая женщина современного романтика.

Она – моя родная сестра Наташа, он – ее второй муж Вячеслав.

Сейчас-то нам всем за шестьдесят. А начиналась эта история лет сорок тому назад. Братск тогда еще был стройкой, гремел на всю страну, и строительное управление «Гидромеханизация» считалось солидным и богатым предприятием.

Казалось бы, такое скучное место – контора! Но это как посмотреть. Вот, например, приемная… За большим столом перед пишущей машинкой сидит девица-красавица. Это моя Наташа. Тогда не было моды на худобу, но она считала себя толстой и постоянно стремилась похудеть. Но все ее отговаривали, мол, все на месте. Ее часто сравнивали с киноактрисами: то с Дорониной, то еще с какой-нибудь круглолицей блондинкой. А она к себе относилась с иронией. Вообще, отличная была девчонка: простая, приветливая, со звучным приятным голосом и с чувством юмора.

Молодые люди за сестрой ухаживали, но она не была влюбчивой. Жених появился у нее аж в двадцать три года. Так получилось, что подружка привела на день рождения своего парня, да как увидел Толик Наташу, то про ту подружку и думать забыл. Он работал парашютистом в лесной охране, был рыбаком и охотником – словом, человеком бывалым. Старше сестры на четыре года, разведен, от первого брака – дочь-первоклассница. Но без семьи себя не мыслил и, чтоб наверняка завоевать равнодушную красавицу, очаровал вначале будущую тещу. Когда мама лежала в больнице, он каждый день прибегал к ней с гостинцами. Такого внимания она от четверых родных детей не видела, ну и ей стало ясно, что лучшего мужа Наталье не найти.

А сестра хоть никого из парней особо не выделяла, но все-таки ей нравился один симпатичный мальчик, Слава. Он работал с ней в «Гидромеханизации», так что они каждый день виделись. Она посмеивалась над его робостью, рассказывала, как он стесняется пригласить ее в кино – и все-таки приглашает. А ей некогда: к свадьбе готовится. Я сшила ей красивое гипюровое платье и такую же шляпу.

Слава пытался отговорить Наташу: «Не выходи за Новоселова, не совершай ошибки!» Она улыбалась: «Не горюй, ты еще встретишь свою судьбу. Я тебе не пара: на два года старше, быстро тебе надоем».

А между тем свадьбу пришлось перенести на месяц: невеста таяла на глазах. Она редко болела, но всегда так, что не дай бог! У нее нашли опухоль, отправили в Иркутск, в челюстно-лицевой госпиталь. Долго колдовали врачи – и болезнь отступила. Наташа вернулась домой худая и бледная, ее светлая кожа стала бело-голубой.

Сыграли свадьбу, муж отправился на тушение лесных пожаров, жена осталась у мамы. Люди шушукались, что порядок свадебный не соблюли: младшую сестру выдали раньше старшей (это про меня), будет какое-то наказание. Оно проявилось в бездетности брака. Почему судьба так несправедлива? Уж кому быть матерью, как не Наташе? Хоть на фигуру ее посмотришь – символ материнства: полная грудь, тонкая талия, широкие бедра! Хоть взять ее любовь к детям: малыши всегда тянулись к ней! Но не дано… Бывает…

А молодой поклонник уехал учиться в Московский горный институт. Набрался в столице лоска, вернулся элегантным, веселым, уверенным в себе инженером. Кудри, гитара, стихи, шуточки-насмешки… Счастливые брежневские времена! Эта уверенность в завтрашнем дне, полнота жизни в настоящем… Мы тогда не ведали, что все это подходило к концу. Вскоре Слава перешел на работу в другое место, женился, уехал из Братска.

Прошли годы… Я тогда работала в отделе кадров «Гидромеханизации», Наташа уже уволилась, и они с Толиком уехали – он к тому времени вышел на пенсию по выслуге лет и занялся охотой на севере. Наша мама умерла. Я осталась одна с маленькой дочкой. Братья и их жены помогали, чем могли, но мне не хватало моей сестры.

А Слава вернулся в «Гидру», как ласково называли мы свою организацию, правда не в Братск, а начальником бурейского участка. В конце месяца начальники всех участков съезжались в нашу контору на закрытие нарядов. Отмечаю командировку Вячеславу Георгиевичу. Он почти не изменился: строен, голубоглаз, разговорчив. Показывает дорогую авторучку, хвастает: «Это мне дочь подарила на 23 февраля». Как кадровик, я из анкеты знаю состав его семьи: жена Жанна, дочь Наталья. Цепляет глаз год рождения жены: не на два года, а чуть ли не на девять лет его старше! Девочку считает дочерью, хотя, судя по возрасту, отцом ей быть не может. Позднее появилась внучка, он гордо провозгласил: «Теперь я дед!» – это было забавно, потому что на деда он был никак не похож.

Времена наступили смутные. Останавливались стройки, заказчики не платили нам за работу, вместо денег в ходу был бартер. Зарплату выдавали всякой ерундой по завышенным ценам или задерживали на несколько месяцев. Сводить концы с концами становилось все труднее. Единственный участок, откуда еще немного поступали живые деньги, был бурейский. Но однажды произошел скандал: Вячеслав Георгиевич выдал рабочим зарплату, а у руководства на эти деньги были совсем другие планы. В результате ему пришлось уйти. Для него нашлось место слесаря. Начал с нуля, потом перешел в ИТР, поднимаясь по служебной лестнице.

В то время Наталья с Толиком жили в поселке городского типа с необычным названием Мама. Кто бы знал, что она обернется им мачехой! Сначала им там очень нравилось: ах, какой воздух, какие люди, ах, все цветет, все в черемухе! Квартиру трехкомнатную отремонтировали всем на диво, дачный участок засадили, а главное – обустроили свое хозяйство в тайге: обширные угодья, где Толик построил базу и несколько зимовий. Был у него бизнес-план: приглашать иностранцев – любителей сибирской экзотики на охоту и рыбалку. Есть фотография, на которой улыбается его первый клиент – Джеймс.

Толик считал, что жена должна идти за мужем, «как ниточка за иголочкой». И Наташа шла: забрасывались с мужем с вертолета в тайгу и там зимовали. Какие это труды, сложно объяснить. Но она не жаловалась, устраивала уют в зимовьях, готовила изысканные блюда для гостей. Вспоминает, какое вкусное получалось вино из черемухи. Добывали они соболя и белку, попадалась норка. Однажды даже на медведя с мужем ходила.

Такое напряжение сил даром не проходит: у Толика началась сильная аллергия на мех. Наталья становилась все молчаливее. В очередной раз соприкасаясь с цивилизацией, они видели, как меняется жизнь: полки магазинов стремительно пустели, а цены с шестью нулями вгоняли в ступор.

Все эти проблемы повлияли на душевное здоровье Толика: он стал болезненно ревнивым, мучил Наталью беспочвенными подозрениями, обвинял: «Ты оставила меня без детей!»

Наташа звонила мне, плакала. Невыносимо было это выслушивать. Я забеспокоилась за нее, посоветовала не ходить с ним больше в лес: не женское это дело, тем более когда вместо благодарности получаешь незаслуженные оскорбления, да и кто знает, что там Толику стукнет в голову?..

И вот в 1996 году она с ним в тайгу не пошла, а приехала ко мне с дочкой в Братск. Устроилась работать продавцом в киоск.

Однажды поздним зимним вечером раздался длинный телефонный звонок: межгород! Наташа ответила, звонил охотник из Мамы. Вдруг она закричала не своим голосом: «Когда?» Мы с Вероничкой с ужасом посмотрели друг на друга: что такое?

Оказалось, накануне Нового года охотники выходили из тайги через Толины угодья и нашли почти растащенные зверями его останки в сгоревшем зимовье.

Эта трагедия нас совершенно раздавила. До сих пор неясно, как это могло произойти. Он же с детства в тайге, осторожный, предусмотрительный. Спиртного с собой не брал. Многие считают, что его просто подожгли. Да, были недоброжелатели, были завистники… Но по результатам следствия дело закрыли как несчастный случай.

Наташе после обеспеченной жизни пришлось привыкнуть к моей нищете. За бесценок она продала квартиру в Маме и то, что осталось от разграбленного имущества Толика. Похоронили его в Братске. Квартиру себе сестра покупать не стала – так мы и жили вместе в родительской квартире, вместе поднимали мою дочку, которой Наташа стала второй мамой. Через два года меня отправили на пенсию (Веронике тогда было всего четырнадцать лет). И такая у нас с сестрой была в ту пору задача: вырастить человечка человеком, а самим «доживать». Мне в ту пору было пятьдесят, а Наташе – сорок шесть.

Она работала в хлебном киоске далеко от дома. Зимой мерзла на остановках, летом страдала от жары в крошечном металлическом помещении. Я получала небольшую пенсию, обрабатывала большой огород. Так жили еще три-четыре года, пока однажды в Братск не приехал по какому-то своему делу Слава. Он узнал от знакомых, что Наташа овдовела и живет в городе. Нашел ее киоск на автобусной остановке, заглянул в окошко…

Она пригласила его к нам в гости на следующий день. Я приготовила ужин, испекла творожный пирог – роскошь бедных. А гость явился как из другого мира: красиво одетый, с дорогими конфетами и вином. Нет, этот визит не был сватовством: мы просто разговаривали, как старые сослуживцы. Слава рассказал о себе. Бурейскую стройку расконсервировали, он работал в одном из ведущих управлений, его там прозвали «генералом песчаных карьеров». В том смысле, что он был начальником карьерного хозяйства. Тяжелые времена для него миновали, жизнь закипела.

Через некоторое время от Славы пришло письмо: «Наташа, только не говори сразу „нет“, подумай, подожди. Я ухожу от жены, мы давно живем как соседи – в разных комнатах. Скоро куплю квартиру – приглашаю тебя к себе».

Тут вся наша женская родня насела на Наталью: езжай, что ты еще думаешь? Умный, порядочный, самостоятельный, а главное, сколько лет тебя любит!

Думала она, думала, сомневалась, а он все звонил, спрашивал, настаивал. Наконец решилась. И не ошиблась. Храню ее письмо: «…а теперь он на седьмом небе от счастья: я самая красивая, хорошая, любимая, в общем, самая-самая, и он не мыслит жизни без меня».

И по сей день их любовь не ржавеет…

Надежда Клячковская
Спасибо, Господи, что это мне дано

Моя история – о любви к жизни, той, настоящей, источник которой открылся мне двадцать лет назад.

Я родилась на Смоленщине, близ города Велижа, в деревушке Подпояски. Ближе к школе отец перевез нас в Белоруссию, в город Витебск. Большой, чистый красивый город просто поразил меня: высоченные многоэтажки, стриженые кусты акации вдоль улиц, трамваи, теплые бублики с маком из ближайшего гастронома, молоко в треугольных пакетиках и вкуснейшее эскимо на палочке (только по праздникам!). Жили мы бедно, и, понимая это, мы с братом не просили у мамы ни игрушек, ни сладостей.

Дальше – школа, первая учительница, первые оценки, первая любовь по имени Слава и первые страдания от того, что оказалась она безответной. Тогда-то я и решила: моего будущего мужа будут звать Славой!

Спустя два года нам пришлось уехать на север, к родственникам, в маленький поселок нефтяников на Кольском полуострове. Нам на троих выделили десятиметровую комнатку в старом, грязном бараке. Крысы, тараканы, общий туалет с прогнившим полом, где зимой даже вода в сливном бачке замерзала, – сплошное разочарование после большого красивого города. В десять лет я оказалась в интернате, так как в поселковой школе обучали только до трех классов. С горькими слезами уезжала после выходных из дома, от мамы, в ненавистный интернат, за шестьдесят километров от нашего поселка. Железные миски и кружки (прямо как в тюрьме), хлеб, тайно унесенный из столовой в рукаве и высушенный на батарее, чтобы потом «заесть» голод в перерыве между обедом и ужином… Тогда вкус любимого черного хлеба был для меня лучше любой конфеты.

Да вот еще беда приключилась: сахарный диабет в тяжелой форме. Что это означало для симпатичной девочки с точеной фигуркой и длинными косами, «добрые» доктора расписали в красках: «Сначала ты ослепнешь, затем тебе отрежут ноги, а потом тебя бросит муж, если вообще кто-то женится на тебе… А еще тебе никогда будет нельзя иметь детей…»

У меня началась другая жизнь: больницы, уколы, капельницы, «скорые», отказ директора интерната обучать меня дальше: «Это же какая ответственность!»

Болезнь, как тупой пилой по живому, отрезала меня от жизни и дорогих людей: мальчик, с которым мы долго дружили, бросил меня ради моей двоюродной сестры, подружки отдалились, вероятно считая, что диабет – это заразно… А потом во главе с моей двоюродной сестрой еще и избили меня в подъезде…

Но, как ни странно, чем больше становилось боли в моей жизни, тем больше я хотела жить! Хотела доказать этому жестокому миру, что такие, как я, – нормальные люди.

Училась дома, как могла, но в конце учебного года меня все-таки взяли обратно в интернат. Изнуряла себя физическими упражнениями, чтобы не набирать лишний вес из-за инсулина, старалась чаще улыбаться, хотя подчас грустные глаза выдавали спрятанную боль…

Я повзрослела, много читала и размышляла. После школы уехала учиться в торговый техникум в свой любимый Витебск. Там начались новые осложнения. Операция за операцией… Изо дня в день я видела только больничные стены. И все же я закончила учебу, вернулась домой, работала в районном городке, хотя и не совсем по специальности. И снова – больница, клиническая смерть на девять минут, реанимация… Но всякий раз, поднимаясь с больничной койки, я старалась жить, как полноценный человек, доказывая себе, докторам, своим родным и недругам, что жизнь того стоит, чтобы за нее бороться.

В двадцать два года вышла замуж за человека, которого ждала из армии, – правда, его звали не Славой. Решилась на материнство, но опять попала в реанимацию и потеряла ребенка, а потом еще двоих – врачи ведь предупреждали. Из-за постоянных измен мужа мы через семь лет расстались. К тому же все так сложилось, что я осталась без жилья и потеряла работу (это были трудные девяностые).

Переломным стал 1995 год, когда судьба свела меня с одним верующим человеком, который просто и доходчиво стал мне рассказывать об Иисусе Христе. Как с чистого листа, начиналась моя новая жизнь, моя история настоящей любви к жизни… У меня появилась работа, и я работала изо всех сил по двенадцать – пятнадцать часов в день, с одним выходным в неделю, черпая силы в своей вере в Бога. Вскоре у меня появилась и собственная квартира в центре города.

И близкий человек, с которым, кстати, мы были знакомы уже десять лет. Разумеется, его звали Славой! Как оказалось, все годы нашего знакомства он ждал и надеялся, что я обращу на него внимание. Он тоже прошел свой путь к Богу – так мы оказались родственными душами и однажды в Божьем храме поклялись друг другу в любви и верности.

Пусть наша любовь не вспыхнула сразу, как спичка, но она с годами только растет и крепнет. И жизнь постоянно проверяет наши чувства на прочность. После свадьбы я попала в больницу с тяжелейшей пневмонией – это чудо, что выжила, училась заново есть, ходить… Спустя месяц – новое испытание: из-за диабета возникла проблема с пальцем на ноге. Сорок дней провела в больнице: хотели ампутировать ногу до бедра, но – слава Богу! – отняли только палец. Все время рядом со мной был мой Слава: держал за руку, гладил по волосам и, не переставая, молился. Потом на руках носил меня на перевязки. Мы могли часами сидеть рядом, обнявшись, и просто молчать.

Перелом лодыжки, операции, гипс на несколько месяцев, инвалидная коляска… «Мы обошлись меньшей кровью, и, скорее всего, так будет до конца твоей жизни», – сказали врачи. Но отчаяния во мне не было. Мы с мужем взяли эту планку и пошли дальше! Слава снова носил меня на руках с пятого этажа, возил в коляске на прогулки по городу, и в магазин, и в лес – там у нас есть любимое место, куда мы ходим смотреть, как в речке отражается солнце и небо. Когда мы гуляли, держась за руки (я – в коляске, Слава – рядом), прохожие оборачивались и подолгу смотрели нам вслед. Не знаю, какие мысли их посещали, но нам было хорошо!

Вскоре из-за болезни меня ожидала потеря зрения на один глаз. В московских клиниках сделали больше ста уколов в оба глаза, три операции. Слава был рядом – спал где придется и как придется, но меня не оставлял.

На стене рядом с моей кроватью кто-то нацарапал слово «рай», и это – о нас, рай в наших сердцах, что бы ни произошло…

Марина Руденко. Счастье рядом

Последние пять лет я работала в школе, которую сама же и окончила в свое время. Коллектив, как обычно, попался женский, разве что два-три мужичка было среди нас.

И одного из них дети просто боготворили, а родители и коллеги уважали. В школу он пришел не сразу после вуза, но мечтал об этом всю жизнь. Поехал даже в деревню, чтобы начать учительскую карьеру в сельской школе. Жена сначала согласилась на переезд, тем более что уезжать было надо: жили в Узбекистане, где тогда начались притеснения русских. Но, пока он обустраивался на новом месте, она… передумала. Последовал развод. А спустя какое-то время семейные обстоятельства заставили его вернуться из деревни в родной город. Ему было слегка за тридцать и, как он сам признавался, возвращался доживать век с мамой, считая, что ничего хорошего в его жизни уже не будет. Даже очередной брак не изменил этого мнения: женился больше для порядка.

Вот в это время мы и встретились – коллеги, ничего более. Я никогда не рассматривала его кандидатуру в качестве спутника жизни: женат, к тому же старше меня на девять лет, что тогда казалось целой вечностью. Но у нас было много общего: совершенно одержимые работой, мы вели уроки в одних и тех же классах, он – математики, я – истории. Поэтому часто устраивали «педсоветы на двоих», обсуждая педагогические моменты, что-то друг другу доказывая. Теперь-то я понимаю, что нас влекли друг к другу не только профессиональные вопросы, нам было интересно общаться, и неважно, что – на темы, далекие от любви. Это уже потом мой муж признается, что, как только я пришла в школу, он сразу обратил на меня внимание, но кто-то в женском коллективе пустил слух, что я собираюсь замуж. Да и сам он видел, как мой ухажер, умевший «пустить пыль в глаза», в дни моего рождения заявлялся ко мне на работу с огромными букетами цветов. Что же лезть, мешать такому «счастью»?

Бок о бок мы трудились уже почти пять лет, оба были в гуще школьных событий, а он и вовсе к тому времени стал всеобщим любимцем – спортсмен и гитарист. И вот у меня первый выпуск. О таком дружном классе мечтает каждый учитель: ученики творческие, веселые, много одаренных да и просто хороших ребят. Жить «спокойно» они не могли: конкурсы, соревнования, открытые уроки… Последним из наших общих событий – и, естественно, самым запоминающимся – должен был стать выпускной вечер. Сценарий придумали интересный, с участием не только ребят, но и учителей, и родителей.

Последняя репетиция. В зале страшная духота. Ребята никак не могут сосредоточиться. Время идет, все устали, изнывают от жары. То и дело раздаются возгласы: «Давайте быстрей, домой пора!» Кое-как доиграв до конца все, что положено по сценарию, расходимся. Через полчаса пошла по какому-то вопросу к своему коллеге-математику. Захожу в класс и вижу: мои дети в полном составе вместе с ним в кабинете. Тут взыграла моя профессиональная ревность: «Домой рвались, а теперь уже не спешат, видно, с математиком им интересней». С обидой спрашиваю: «Я вам не мешаю?» И слышу в ответ: «Мешаете, Марина Николаевна». Ну все, ушла с обидой и горечью…

И вот настал долгожданный выпускной вечер: в школьном дворе гремит музыка, мы с классом делаем круг почета. Затем – вручение аттестатов, ответное слово выпускников. Все идет по плану, сценарий приближается к финалу. И вдруг все мои дети встают, и звучат прекрасные стихи в мой адрес, а затем математик берет гитару, и мои ребята хором поют:

Любим мы тебя, Марина, все сильней день ото дня.
Без твоей любви, Марина, не прожить нам даже дня…

Это был потрясающий подарок! И в то же время с его стороны – знак внимания. Через некоторое время наш женский коллектив взбудоражила новость: математик развелся! И педагогини на все лады стали обсуждать это событие, высказывать различные версии. Черту подвела его теща – бывшая учительница нашей школы: расстались как интеллигентные люди, никаких скандалов, это обоюдное решение.

Пролетел еще один учебный год. Очередной школьный выпускной… На следующий день я уходила в отпуск и, параллельно, должна была начать работать в редакции местной газеты, где меня заметили и предложили попробовать свои силы. Очень волновалась, как все сложится на новом месте, тем более что завтра не могла себе позволить опоздать, а сейчас, поздней ночью, не понимала, как попасть домой. Женщины-коллеги посоветовали: «Спроси у математика, его все родители уважают, он договорится – тебя отвезут». Так и сделала. Но после торжественной части выпускного вечера он подошел и сообщил, что, к сожалению, ни с кем не смог договориться и, если я не против, сам меня проводит.

Шли, спотыкаясь: откуда в провинциальном городе фонари, если идешь не по центральной улице? Он деликатно под ручку поддерживал, болтали обо всем. И было так легко и весело. Потом долго стояли под дверью моей квартиры, через час догадались зайти. Пили чай и без конца болтали, расстались только под утро – в редакцию я отправилась невыспавшаяся. Мобильных телефонов тогда еще не было, поэтому дня через два он зашел в редакцию, якобы по делу. Я спешила на задание, он увязался со мной. После задания зашли пообедать. И вот тут я, сама не знаю почему, вдруг как ляпну: «Говорят, что вы клеитесь только к женщинам с квартирами?» Он перевел разговор на другую тему, вроде бы как не обиделся, но вскоре попрощался и ушел.

Его не было все лето. И вот последнее воскресенье августа – День города. Звонок в дверь, открываю – он. Говорю ему: «А я знала, что вы сегодня придете». И мы, как ни в чем не бывало, идем гулять, все замечательно…

Когда начался новый учебный год, общались в том же режиме: «малые педсоветы» в коридоре у окна, строго на «вы» и никаких намеков, что наши отношения – уже нечто большее, чем просто дружба коллег-единомышленников.

Прорвало его на День учителя. На школьном празднике он был галантен со всеми, танцевал по очереди с каждой женщиной, провожать пошел замужнюю учительницу – за нее попросили. Я же пошла домой с двумя коллегами. Вдруг возле нас тормозит такси, и слышу голос математика: «Садитесь, девчонки».

Мне выходить первой, он – со мной. Слегка пьян – для храбрости. Напрашивается на чай, что-то рассказывает и вдруг ни с того ни с сего как выпалит: «Давай сойдемся и будем жить!» Я смеюсь и не могу остановиться: «Да как же я с тобой жить-то буду, если мы даже ни разу не целовались?»

Ну и завертелось все как-то само собой. В один из вечеров мы возвращались из гостей. Подходя к дому, заметили в окнах моей квартиры свет: это мог быть только один человек – мой ухажер, с которым я встречалась уже более десяти лет, хотя он за это время успел даже жениться. Мне предстояло сделать выбор, и сделать его тотчас…

Домой я пошла одна, выслушала упреки: «Где ты была в такое время? Ты была не одна?!» И я сделала то, что стоило сделать давно, еще тогда, когда он женился… Не знаю, что стало причиной, но у него и с женой после нашего расставания пошел разлад, они развелись. А мое счастье только начиналось! Мы так долго не замечали друг друга, а ведь счастье было рядом. Куда я смотрела?

В школе наши отношения не остались незамеченными, кумушки зашептались. Следующий повод для пересудов мы дали всем, когда стало заметно, что ждем ребенка… Расписались, когда дочери было девять месяцев. А когда ей исполнилось пять лет, у нас родилась еще одна дочка. На все любопытные вопросы знакомых я отвечала: «Да если б мне год назад сказали, что мы будем вместе, я бы сама не поверила!»

Мы построили дом, посадили деревья, у нас много друзей, которые любят приходить к нам, потому что у нас уютно. Словом, программу-минимум выполнили. А программа-максимум – до конца жизни оставаться счастливыми и сделать счастливыми наших детей. Над этим работаем.

Анна Пинчук. Ведро

Когда-то давно, в конце прошлого века, а точнее 31 декабря 1998 года, без пятнадцати одиннадцать вошли ко мне в дом три человека. Двоих я знала, а одного – нет. Первый раз в жизни видела…

Впрочем, начну с предыстории.

Тогда, в конце девяностых, показывали телесериал «Улицы разбитых фонарей». Герой этой милицейской саги, опер Ларин, мне очень нравился. Я смотрела на него и думала: «Ну надо же, такой положительный, симпатичный и просто герой!»

И вот встретила как-то своего одноклассника, он учился в Высшей школе милиции.

Я ему: «А бывают на самом деле такие „ларины“? Или только в кино?» Он мне: «Бывают! Хочешь, познакомлю?» «Ага, – говорю, – познакомь». Ну не отказываться же!

С тех пор прошло 15 лет… Годы пролетели как один миг. А в тот памятный Новый год шестнадцать человек собрались у меня в квартире, и без родителей. Суетливо было в ту ночь, не до сантиментов. Один из гостей всю водку «отпил» по глоточку, потом рядом с унитазом спал. Несколько человек салатом отравились, потому что дама в черных чулках принесла просроченный майонез для оливье. Кто этот салат попробовал, те ушли раньше, остальные долго еще пели под гитару и танцевали… Весело было!

Мой будущий муж принес заячьи уши на резиночках и сказал: «У кого уши быстрее упадут, тому больше всех лапши навешали». И разумеется, этим человеком стала я!

Утром он по-хозяйски всю оставшуюся водку из початых бутылок слил в одну бутылку. Помог убраться. Решил мусор вынести, да не зная, что мусоропровод у меня на этаже есть, потопал на помойку. Выбросил мусор и стоит с пустым ведром…

Первое января, тишина, идет белый пушистый снег. Он смотрит по сторонам и пытается определить обратную дорогу. На праздник-то он пришел в темноте и с другой стороны дома. Но! Помогла оперативная подготовка. Вспомнил он, что балкон моей квартиры застеклен необычно, как книжная полка. Увидел его, посчитал этажи, вычислил квартиру и пришел-таки обратно!

Потом рассказывал, что очень переживал: дескать, я могла подумать, что он ведро у меня украл и ушел… А еще беспокоился, как он поедет 1 января с пустым помойным ведром в метро. В обоих случаях ситуация, получалось, неудобная. Поэтому, мол, вернулся.

Телефона моего он тогда даже не спросил. Я подумала, что и не понравилась ему, да и ладно. А в Рождество позвонил. Оказывается, он в новогоднюю ночь набрал номер своей мамы и попросил ее записать с определителя мой номер…

В 2000 году мы поженились, а через год, тридцатого декабря, под елочку принесли из роддома нашу Танюшку! В 2012 году – Машку! До Ваньки дело пока не дошло.

Нежданна Казаченко. Случайная встреча

Меня зовут Нежданна, и я тринадцатая, последняя и очень счастливая внучка своих любимых «стариков». Хочу рассказать историю любви этих, самых близких мне, людей, которых, к сожалению, уже нет в живых. Началась она с несчастливого вынужденного замужества моей бабушки – Надежды Тимофеевны Юговой. Ей было всего шестнадцать, когда мать выдала ее замуж за сорокалетнего офицера.

Недовольная семейной жизнью, она просто не могла смириться с нелюбимым мужем и сбежала из Новосибирска на Кубань к своему отцу, который жил там со своей второй женой. Мачеха не приняла свою падчерицу и через какое-то время просто выставила ее за дверь. Бедной девушке ничего не оставалось, как вернуться обратно…

В поезде она легла на верхнюю полку и уснула. Попутчиками оказались два друга, солдата, которые ехали в отпуск. Они, конечно же, обратили внимание на красивую молодую девушку с черными как смоль волосами, собранными в длинные косы. И когда коса свесилась вниз, один из парней из озорства дернул за нее. Девушка проснулась и накричала на весельчака. Так они и познакомились.

А на следующее утро Надежда не сошла на своей станции, а уехала с новым знакомым – Федором Степановичем Кривошеиным и его товарищем в Карелию, к его родным.

Матери Федора и его сестрам девушка понравилась. И по окончании отпуска он уехал обратно в часть, дослуживать, а Надя осталась его дожидаться. Когда же Федор вернулся из армии, то его первенцу уже исполнилось три месяца. А потом в семье родились еще один мальчик и две замечательные девочки.

Не сиделось деду на месте: как-то собрал свое большое семейство и отправился с ним в Казахстан – поднимать целину. Прожили они там недолго, а после рождения третьего сына уехали в Енисейский район, в поселок Новоназимово, где и жили до самой старости в любви и согласии. В Сибири у них родились еще один мальчик и девочка – седьмой, и последний, ребенок в этой большой семье.

Мой дедушка доучился всего до четвертого класса, потому что началась война и пришлось ему бросить школу, чтобы наравне с матерью работать в колхозе. Тем не менее, благодаря своему незаурядному уму и пристрастию к чтению, он никогда не производил впечатление человека необразованного. И все время был чем-то занят: зимой шил унты, летом работал вздымщиком в лесу, искал живицу.

Дед с бабушкой были людьми веселыми, дома всегда стоял шум и гвалт. В лесу дед построил недалеко от ручья избушку, куда на лето брал с собой детей. Там он соорудил для них качели и приносил больных зверушек, которых все вместе выхаживали и которые потом так и оставались жить в доме этой большой семьи.

Однажды дедушку укусила ядовитая змея, и бабушка без раздумий рискнула своей жизнью ради любимого человека – высосала яд из раны на ноге. Все остались живы, правда, без последствий не обошлось: она потеряла много зубов, а он всю оставшуюся жизнь мучился болью в ноге.

Никто ни разу не видел, чтобы они ссорились. Даже в старости играли в любимую дедову игру – догонялки и смеялись звонко, как дети.

Когда мы с родителями переехали в Иркутск, то на лето меня всегда отвозили к ним. Это было целое путешествие! Сначала мы ехали на поезде до Красноярска, потом – в Енисейск и уже оттуда на катере – до поселка Новоназимово. Именно дедушка приучил меня к бане, привил мне любовь к чаепитию – такого вкусного чая, как из их самовара, я не пила больше никогда в своей жизни. Исподволь он учил меня видеть в людях, животных, окружающем мире только хорошее. Со смехом вспоминаю рассказы моей мамы о том, как бабушка первое время не могла запомнить мое имя – Нежданна – и все спрашивала: «Как внученьку-то зовут?» Или как я не хотела целоваться с дедушкой, потому что у него были колючие усы. А он ради меня взял и сбрил их, а я – вот маленькая вредина! – не узнала его без усов и зарыдала, вырываясь, когда он взял меня на руки…

Помню, дедушка очень любил петь, в особенности песню «Солнечный круг», но не знал ее полностью. Я как-то пообещала привезти ему полный текст, но в то лето об этом забыла, а на следующее уже некому было… До сих пор на душе горько: не выполнила просьбу, не уважила деда.

После того как дедушки не стало, его любимый кот ушел на кладбище. Его ловили и приносили назад, но он все равно возвращался к могиле своего хозяина.

А после смерти бабушки, которая умерла через три тяжелых года после своего любимого мужчины, отпаивали валерьянкой ее собаку, никак не могли успокоить бедную – плакала совсем как человек… До своей смерти она спала на шали любимой хозяйки.

Да, со временем дети вырастали и разлетались, но все равно часто большой и дружной компанией собирались в родительском доме. А потом приезжали уже со своими детьми.

Бабушку и дедушку можно с полным правом назвать счастливыми людьми, ведь они невероятно любили друг друга и прожили свой век в любви и нежной заботе друг о друге, о своих детях.

Все, кто их знал, верят, что сильная любовь на всю жизнь – не сказка, и вот так бывает: встретился с человеком случайно, а тот остался с тобой навсегда – в горе и в радости.

Елена Рехорст. Цветок папоротника

У маминой подруги Ольги жизнь как-то не складывалась: развод, болезни, материальные трудности… Предпринималось много попыток наладить личную жизнь, но ни одна не увенчалась успехом. Так было до тех пор, пока Ольга бог знает откуда не узнала, что для обретения личного счастья необходимо в ночь на Ивана Купалу отправиться в лес и найти там цветок папоротника, который, по преданию, цветет только раз в году в полночь.

Всем известно, что папоротник не цветет, – следовательно, найти его цветок нельзя. Но Ольга никого не слушала, дождалась нужного числа и поехала ночью в лес. Как и ожидалось, ничего, кроме комаров, она там не нашла.

Я посмеялась над ней, но на следующий год она решила повторить свою затею и опять отправилась ночью в лес… А на третий раз случилось неожиданное: Ольга заблудилась в лесу и, проплутав всю ночь, к утру вышла к какому-то озеру, где наткнулась на рыбака. Что там произошло, неизвестно, но через несколько дней она объявила, что выходит замуж, а еще через некоторое время переехала жить к своему рыбаку.

Теперь уж я больше не смеялась над Ольгой. Наоборот! Вдохновленная ее примером, решила пойти по ее стопам, поскольку моя личная жизнь в то время оставляла желать лучшего. Но страшно же одной ночью в лес идти! Подругу – тоже, кстати, одинокую – с собой нельзя брать: цветок-то один. Решила сагитировать маму. Чего только она не сделает для любимой дочки! Прихватили с собой нашу маленькую собачку и втроем отправились в лес, где там, вдали от разных подвыпивших компаний с шашлыками и караоке, и следует искать свое счастье.

Зашли в самую чащу. Ночи у нас хоть и светлые, но в лесной глуши особого света не было. Продираемся сквозь кусты, шарахаемся от каждого незнакомого звука и рассуждаем на тему, как отличить маньяка от обычного мужчины. То есть, если вдруг откуда-то из-за дерева вывернется мужик, то как сразу узнать, кто он: маньяк или нормальный, который, может, тоже цветок пришел искать? А комаров кругом тучи и кусаются, как собаки, несмотря на разрекламированный импортный противокомариный гель, которым мы в три слоя обмазались. Наступила полночь, но цветка нигде не видно. Мама стала намекать, мол, не пора ли домой, а то и заблудиться можно. Собачка пищит и на руки просится, устала.

Вдруг прямо перед нами открылась поляна, а в центре над травой что-то краснеет. Мнения у нас разделились: мама решила, что это кто-то лоскуток красный обронил. Я считала, что пакет от чипсов ветром занесло. Решила проверить, кто прав, и, забыв о клещах, змеях и прочих ужасах, смело полезла в самую гущу травы. Через несколько секунд я оказалась перед прекрасным цветком садовой лилии. Это было так необыкновенно! Как это чудо попало в лесную чащу, навсегда останется загадкой. Сорвав лилию, показала маме и с гордостью произнесла:

– Вот он, цветок папоротника.

Тут, казалось бы, и конец истории. Сначала и я так подумала…

На другой день поехала по делам. По дороге назад в центре города приостановилась у красивой витрины, засмотрелась, и ко мне привязался какой-то турист с путеводителем в руках – начал расспрашивать, не знаю ли я случайно, где в Таллине упал с неба датский флаг? Его, видите ли, очень это интересует. А я об этом явлении услышала впервые. Спрашиваю: и когда же случилось сие событие? Оказывается, аж в 1219 году. А не хочу ли сейчас я вместе с ним пойти поискать это место? Что ж, почему бы и нет? Если человек накануне провел всю ночь, лазая по чаще леса в поисках мифического цветка, разве что-то помешает ему на другой день отправиться искать место, где с неба падают флаги?

И вот, прочесав вдоль и поперек весь Старый город, мы наконец очутились в нужном месте. Там, где упал флаг, даже лежит камень, но в путеводителе почему-то это место не указано, и найти его не так-то просто. И флаг упал не сам по себе, а бросил его туда никто иной, а сам Бог, чтобы… Но к моей любовной истории восьмисотлетние события не имеют прямого отношения, так что мы опустим все эти исторические подробности.

Турист в полном восторге сфотографировал камень и на радостях пригласил меня в кафе, что было весьма кстати. Как известно, дороги в Старом городе Таллина вымощены булыжником – попробуйте-ка походить по ним на шпильках! В свое оправдание скажу, что исследовать исторические места в тот день никак не входило в мои планы.

В кафе я не очень-то прислушивалась к его болтовне: хотелось спать после бессонной ночи, комариные укусы чесались, ноги болели. Приготовившись распрощаться и отбыть в сторону дома, вдруг слышу:

– Я люблю тебя! Ты выйдешь за меня замуж?

Жизненный опыт научил меня, что, когда тебе что-то предлагают, надо сразу дать твердый ответ – да или нет. Слова типа «не знаю» или «поживем – увидим» обычно раздражают человека. Засевшая в голове намертво истина «бьют – беги, дают – бери» приучила со всем вниманием относиться к предложениям.

Я недолго обдумывала ответ, руководствуясь принципом: лучше согласиться, а потом, в случае чего, передумать, и сказала «да». И добавила поспешно:

– Только хотелось бы уточнить важную деталь: когда ты успел в меня влюбиться?

– С того самого момента, как увидел тебя. Ты стояла у витрины, а солнце так красиво падало на твои волосы, что я подумал: вот женщина моей мечты…

Тут я – если уж быть до конца честной – в первый раз внимательно к нему присмотрелась и… осталась вполне довольной увиденным.

Через два месяца, в начале сентября у нас состоялась романтичная свадьба: церковь была украшена белыми розами, пел хор, звонили колокола… Мы вместе уже четырнадцать лет.

А история о цветке папоротника вовсе не такая уж сказка. Разве существует грань между сказкой и былью? Просто надо верить! И тогда обязательно найдешь свой цветок папоротника.

Валерия Пащенко. «Я к тебе навсегда»

Мою бабушку зовут Леонида, и сейчас ей идет восьмой десяток. Дедушки не стало почти восемь лет назад. В память о нем я хочу поделиться этой историей, которую мне бабушка рассказывала в детстве вместо сказки.

Жила-была девушка, и работала она на Алтае учителем. Пришло время – влюбилась она без памяти. Он тоже любил ее сильно – как говорится, на руках носил. Поженились они и жили счастливо. Но недолго – судьба уготовила ей остаться вдовой: муж погиб подо льдом на переправе. Долго и безутешно горевала молодая девушка, да кольцо свое обручальное никак не снимала.

И как-то раз отправилась она в далекие края друзей повидать, а домой возвращаться – билетов на поезд нет. Договорилась она с проводником, чтоб пустил ее, хоть даже и без места отдельного. Заходит девушка в плацкартный вагон, а там смуглый мужчина с густыми бровями и карими глазами.

– Присаживайтесь, – говорит ей, улыбаясь.

– Спасибо, я так устала, – робко отвечает она.

– Вот и ложитесь, а я посижу.

Она легла и сразу уснула. Путь был неблизким, в дороге люди легко знакомятся и общаются. Попутчик рассказал о себе, о том, что работает электриком и едет повидаться с родственниками в Орск. Расспрашивал девушку о ее жизни. Никто из них в тот момент не знал, что это та встреча, что способна изменить жизнь… И вот уже ему пора покидать этот вагон.

Она вышла на перрон проводить его.

– Оставь свой адрес! – потребовал он.

Она написала на листочке бумаги, как ее найти. А после он, схватив ее за руку, прижал к себе и поцеловал. Она его оттолкнула, вскочила в вагон, и пассажиры долго оживленно обменивались впечатлениями от увиденного. Ей было ясно, что они больше никогда не встретятся, и жизнь пошла своим чередом: ученики, школа, домашние задания, внеурочная работа…

Прошли месяцы. И вдруг – звонок в дверь. Открывает – а это он (хотя девушка и думать о нем забыла)! Она смотрела на него широко открытыми глазами и не верила в происходящее. Прошел день, два – он починил все сломанные приборы в ее крохотной квартирке.

– Что ты собираешься делать дальше? Ты ко мне надолго? – спросила девушка.

– Навсегда, – твердо и безоговорочно прозвучало в ответ.

С того момента прошло почти полвека. Около сорока лет они прожили, что называется, в гражданском браке, а расписались только на склоне лет. Я помню бабушкину улыбку и взгляд, когда она вспоминала, как шли два старика по аллее, держась за руки, подавать заявление в ЗАГС. Она подарила Юрию двух сыновей, а судьба им – трех внуков. Он был с ней и в радости, и в бедах, держал ее за руку во время болезни, всегда был рядом в походах с учениками и на родительских собраниях.

Но однажды жизнь вынесла приговор: диагноз – рак, и дедушки вскоре не стало… Я все помню: как он учил меня ездить на велосипеде, как вместе с ним впервые вытянула из пруда карася. В их доме на улице Карла Маркса всегда было тепло – это дедушка с бабушкой светились переполнявшей их любовью, хотя редко говорили о ней вслух.

Все твердят, что любовь бывает разная, – не спорю. Она может быть тихой и бурной, молчаливой и многословной, но если это настоящая любовь – она всегда неповторима.

Надежда Косолапкина. Любушка и чудище

Где-то глубоко в душе она была романтиком. Страстным, отчаянным, нежным. Красная шапка с помпоном-ежиком, гигантского размера синие рукавицы, белая, в мелких ранках, сумка из дерматина.

А еще у нее была мама Галя – ждала дочку каждый вечер в кресле цвета облезлой дымчатой кошки. Мама как мама. Суета, ворчание и страх за Любино будущее. И если бы она могла передвигаться сама, то наверняка личная жизнь дочери давно бы совсем сошла на нет.

Личная жизнь опасливо поглядывала на подъездную дверь, подкидывала записочки в почтовый ящик и преданно смотрела в глаза.

– Отстань, а? – усердно повторяла Любушка каждый день. Но Леший, а именно так Люба его называла, стойко стоял возле почтовых ящиков и фыркал, как изголодавшийся по ласке кот.

– Не уйду!

Люба закатила глаза и с победной ухмылкой проплыла в квартиру № 5. На пороге демонстративно оглянулась и бросила:

– Стой-стой, формула любви!

Кавалер нахмурил густые брови, сощурил добрые серые глаза и водрузился на перила.

В прихожей было темно. Люба включила свет и внутренне вздрогнула. Мама ждала в коридоре. Свежий взгляд, руки спокойно лежат на подлокотниках – видимо, недавно проснулась.

– Привет. С кем ты там?

– Да Леший снова площадку топчет.

– Не надо так с Алексеем, доченька. Он парень хороший. Надежный.

Люба закинула шапку-лепешку на полку, синие рукавицы пристроила в тумбочку. Старенькое пальто повесила на крючок, пожизненно приколоченный ржавым гвоздем.

– Ага. На него всегда можно положиться: шугает рекламщиков, отпугивает курильщиков… Незаменимый кавалер!

Змейка-язва приятно щекотала нёбо, внутри почему-то становилось тепло. Ляпнул гадость – сердцу радость – скрипнула мысль и подняла вихрь немой истерики. Люба смеялась как проклятая. Никакие силы не смели унять этот нечеловеческий смех.

– Доча, доченька, – металась мама в кресле по коридору. – Что ты?

30 лет. 30 лет жалкого существования. Все сама. Все одна. Господи, где же тот самый?! Тот настоящий?! Сильный, смелый и великодушный?! Именно великодушный, с большой душой и живым сердцем.

* * *

Люба сидела в кресле и варила кашу из собственных мыслей. Мама дремала перед телевизором. Спокойная. Тихая. Сытая.

Нет таких. И никогда не было. Все сказки.

Любушка подошла к зеркалу: длинные волосы задушены мертвой хваткой, красная бархатная резиночка гаденько выглядывала из-за светлой макушки, глаза ввалились и казались горошинами за окулярами очков. Белая идеальная кожа переливалась не то синим, не то фиолетовым оттенком.

– М-да… – Люба скептически посмотрела в зеркало. – Через три дня Новый год, а ты все такая же наивная. Черти от смеха уже копыта отбросили, а ты все веришь в чудеса.

Но ведь было же – упрямо настаивал внутренний голос. Вспомни: на прошлый Новый год премию дали, а ведь никто не верил! А в позапрошлый? В лотерею выиграла! Пусть 365 рублей, но повезло же?

– Мам, я в магазин. Пойду посмотрю. Может, что по акции выкинули.

Помпон безжизненно болтался возле плеча, лопоухие рукавицы торчали из карманов. На главной площади их маленького городка сновал народ. Большой, красивый и ужасающий гипермаркет красовался на площади как жирная бородавка.

Высокая, ощипанная и с проседью, елка стояла посреди предновогоднего безобразия. Игрушки и снежинки советских времен дрожали на ледяном ветру. Тут же было кольцо для маршруток и автобусов. Люди вжались в остановку. Серое небо тосковало по солнцу.

Рождественский базар раскинулся между супермаркетом и остановкой. Хлопушки, мишура, гирлянды, игрушки с ядреным запахом дружественного Китая. На одном из столов красовалась выпечка: нарядный каравай, имбирные пряники и даже парочка куличей. Как всегда, удивляла и настораживала находчивость современного торговца.

Любушка остановилась возле лотка с вязаными изделиями: носочками, чулочками, шарфами с русскими и скандинавскими «напевами». Маме подарю жилет на меху, твердо решила Люба. Как раз для ее спины.

– Привет, – прозвучало так неожиданно, что Люба с размаху залепила кому-то сумкой.

– Ой, полегче! – Алексей уклонился от удара, улыбка растянулась до затылка. – Неужели гуляешь?

– Не все же вам, Лешим, под елками отираться. – Люба затащила сумку обратно на плечо, проклиная первый класс, когда ее усадили за парту с этим долговязым репеем.

– Куда идешь? – Алексей еле поспевал за быстро набирающей скорость Любой.

– За горохом пойду. Куплю сразу три банки, чтобы угарными газами отвадить тебя от квартиры!

– Так ты лучше пачку сухого купи, так дешевле выйдет. – Парень бархатно рассмеялся.

Люба про себя улыбнулась. А он ничего… Взрослеет. Вместе с чувством юмора.

Оба вздрогнули от громкого сигнала. Алексей схватил Любу и оттащил в сторону. Огромный грузовик, переваливаясь всей своей мощью, проехал к торцу гипермаркета. Как по команде, открылась дверца кузова и на асфальт спрыгнули три здоровых мужика. В кузове дрожали елки. Большие и маленькие, роскошные и замученные, красивые и «сойдет».

Люба смотрела во все глаза, стараясь обнять, охватить эту красоту. Она даже не замечала руку Алексея на своем плече.

– Какие красивые… Самые красивые… Праздничные, – лопотала, как трехлетнее дитя, Люба.

– Тебе нравится? – сразу сообразил Алексей. – Нравятся елки? Так пойдем, выберем?..

За одно мгновение восхищение уступило место ледяному гневу. Люба резко вывернула плечо и зло, с прищуром взглянула на ненавистного Алексея:

– Нет! Понимаешь? Нееет! Мне не нужна елка, не нужен ты, никто не нужен! Потому что ты – леший, слышишь? Не принц, а леший, да еще и нищий.

Люба с силой поправила съехавшие лямки сумки и походкой важной цапли направилась к магазину. «Ну почему он такой чудной! – злилась девушка. – Хоть бы каплю ума. А еще подающий надежду инженер! Неужели он не знает, что у мамы аллергия на хвою? В прошлом году притащила крохотную веточку, и Новый год встречали в больнице».

Алексей смотрел вслед, складки на переносице вздулись бугром. Куда делась его Люба? С которой он дружил, которую любил? Болезнь мамы, как холодная стена, встала между ними. С каждым годом она отдалялась, становилась замкнутой, чужой. Алексей прокручивал в памяти воспоминания. Где он ошибся?

Люба бродила по магазину. В корзинке безжизненно распласталась шапка. Покупатели, разгоряченные акциями и жаждой великого обжорства, носились из отдела в отдел. Большие телеги измученно скрипели под тяжестью аппетитов. Горошек по акции был выложен перед кассами. Аккуратные баночки стояли пирамидой с большим красным ценником. Но покупать его не хотелось. Ничего не хотелось.

Прелестницы-елки никак не шли из головы. Она вспомнила отца. Как они каждый год ходили всей семьей выбирать елку. О! Это был особый ритуал. Папа скептически осматривал каждую красавицу, потом, закрыв глаза, с удовольствием вдыхал аромат каждой претендентки. Финалисток папа простукивал по стволу, прислушивался к звуку, шепоту веток. Наконец, с нашего с мамой одобрения, говорил:

– Вот эту! Только, голубчик, аккуратней. Чтоб ни одна иголочка не упала.

Отец никогда не торговался.

– Мы ж не рабыню покупаем, а царицу! – Руки с раскрытыми ладонями чуть поднимались вверх – и Люба ясно представляла корону для королевы праздника.

Все елочки, выбранные отцом, были маленькими, аккуратными и пышными. Сейчас Люба понимала причину этой театральности на елочном базаре. Отец искал самую недорогую, но достойную.

Пять лет назад папы не стало. Он умер за два часа до Нового года, как назло, под новогодней елкой. Мама перестала ходить. Обожаемый хвойный запах стал смертельно опасным для этой хрупкой женщины.

Но Люба все равно любила елки. Любила – как отца: всем сердцем, всей душой.

* * *

Утро. Новый год. Любушка сладко потянулась. Солнечный зайчик приветливо уселся в ногах.

Все-таки Новый год. «Ура» – пусть не самое громкое и радостное. Но настроение упрямо карабкалось вверх. Люба спустила ноги с дивана и по детской привычке соединила большие пальцы. Удивительно, но хотелось встать и умыться. Хотелось что-то делать. Даже мама в это утро не капризничала в ванной: за час управились и с душем, и с туалетом. Гречневая каша с молоком опять сползла на плитку. Да и ладно! Сегодня все равно генеральная уборка.

– Люба, Алексей-то тебя поздравил? – Мама сидела в кресле возле окна. Половина лица и прядь седых локонов были заботливо освещены солнцем. Ярким, морозным, праздничным.

– Да ну его! – огрызнулась Люба. В душе и без того скребли кошки: после встречи возле супермаркета Алексей не появлялся.

– Любушка, что ты так про него? Про Лешу все хорошо отзываются. Тебе тяжело одной, я же вижу…

– Ма-а-ам! – повышая голос, оборвала Люба. «Кому мы нужны? Особенно ты!» – чуть не сорвалось со стиснутых губ. – Ешь, – скомандовала дочь.

День плелся к вечеру. Полы тщательно и с остервенением вымыты, плита таки сдалась на милость «Пемолюкса» и затравленно блестит, праздничный оливье изрублен в мелкую крошку и томится в холодильнике. Осталось горячее и бутерброды. Бутербро-о-оды! По папиному рецепту. С килечкой. От одной мысли теплело в животе. Черный хлебушек слегка подрумянен на сливочном масле, яичко разрезано вдоль, ровным овальным кружочком кладется на хлебушек. Килечка, «раскрытая» как книжка, уложена на яйцо. А сверху – лимонный сок. И вот теперь – запекать в духовочке буквально минуту при высокой температуре, чтобы рыбка блестела желейной пленочкой. Папа был гурман. С папой все было по-другому.

Бутерброды были на подходе, когда раздался звонок в дверь. На пороге стоял Алексей. Не один. Рядом стояло оно. Дерево. Крепко укутанное простыней в застиранный подсолнух. Сердце с грохотом покатилось в пятки. Люба слышала, как мама подъезжает сзади на кресле.

– Мама, не-е-ет! – Вопль сотряс лестничную площадку.

Люба выскочила из квартиры и с медвежьей силой отпихнула Алексея к лестнице. Перед спуском тот попытался затормозить, но Любе это лишь прибавило сил.

– Чудище ты подъездное! Нам нельзя елку. Нельзя!

Сбитый с толку парень практически ехал вниз. Голова кивала в такт ступенькам.

– Я знаю! – Наконец ему удалось вцепиться в перила. – Стой! Стой, сказал.

Люба опешила от приказного тона.

– Вот так. Стой где стоишь! – Алексей перевел дыхание. – Я знаю про аллергию.

– Так какого Лешего?!

– Во-первых, меня зовут Алексей, можно просто Леша. Во-вторых, я знаю про аллергию. И, в-третьих, пахнет горелым.

– Конечно, пахнет горелым, я счас тебя как огрею! – Люба сжала кулак и ясно уловила запах подгорающих… бутербродов. – Да чтоб тебя!

Девушка рванула в квартиру. Мама выглядывала из дальней комнаты. Любу колотило в приступе злобы. От густого горелого запаха мутило. Спасая несчастных килек, Люба слышала, как закрылась входная дверь. В зеркале отразился Алексей. Он нерасторопно снял обувь, повесил дубленку поверх ее пальто. И начал разматывать ТО САМОЕ.

Любопытство раздирало изнутри, Люба вышла в коридор. Алексей чуть улыбался, румянец предательски подкрасил щеки. ТО САМОЕ внутри шелестело. Уверенными движениями парень размотал ткань. Под простыней блестел слой целлофана. А под ним зеленела березка. Небольшая худющая березка с листочками. Люба подошла ближе. Листочки были вырезаны из бумаги и закреплены на тоненьких березовых веточках.

– Вот! Не мог же я оставить вас без новогоднего дерева, – ласково и победно заявил парень.

Люба оцепенела. Ком, давно засевший в горле, вдруг разорвало. Сладкая слезинка поползла к носику. Вот тебе и чудище: от слова «чудо», – почему-то пронеслось в голове.

– Давай поставим в большой комнате. – Люба чуть заметно улыбнулась и пошла по коридору. – Мам, а где елочные игрушки искать? Лешка березу притащил…

Первая любовь

Марина Степнова. Тудой

Она говорила – тудой, сюдой.

Поставь платочек на голову, простудишься.

Тут все так говорили.

Странное место.

После крошечного гарнизонного городка на Южном Урале всё казалось диким – школа в самом центре, рядом с оперным театром, сам оперный театр. Розы на улице. Огромные, лохматые, как спросонья. Абрикосы тоже на улице – и никто не рвет. Переспелые, шлепались прямо на тротуар – шерстяные оранжевые бомбы. С мякотью. Поначалу он не выдерживал, просто не выдерживал – набивал сперва полный рот, потом – полные карманы, неторопливые прохожие косились удивленно. Зачем рвать жерделу, мальчик, если на базаре за тридцать копеек можно купить отличную, просто отличную абрикосу? Лучше всех были ананасные – полупрозрачные, длинные, в зябкую крупную родинку. Действительно пахли ананасами, хоть и абрикосы. За такие, правда, просили копеек шестьдесят. Ведро вишни – пять рублей. Кило помидоров – пять копеек. Роза, почти черная – тоже пять копеек. За штуку. Но это если маленькая, на невысоком тонком стебле.

Охапкой – в ведре. Немыслимо!

Они бродили по базару, взявшись за руки, бездумные, счастливые, маленькие, как в раю. Пробовали всё подряд, тянули в рот мед, персики, груши, незнакомые слова. Она поучала, важничая. Переводила ему с райского на русский. Моале – это был мягкий сыр, белый, на вид совсем как творог, но пресный. Кушать надо с помидорами и с солью. Тут все говорили – кушать. Мэй, посторонись, ты что, не видишь – тут дети. Кушайте, кушайте, ребятки. Брынза – наоборот, соленая, твердая. Пористая, как котелец. Еще одно слово. Тут всё строили из котельца. Рафинадно-белый городок. А ему казалось – не из сахара, а из брынзы. Коровья была вкусная, а вот овечья далеко и густо пахла рвотой. Бу-э-э. Гадость. Он так и не рискнул попробовать. Синими называли баклажаны, красными – помидоры. Даже не так – синенькие и красненькие. Тебе синеньких положить? Буро-серо-зеленая масса на тарелке. Печеные перцы. Уксус. Сливовое повидло, сваренное в тазу прямо во дворе. С дымком.

Она говорила – повидла. Повидлу хочешь?

Белый хлеб, сливочное масло, горячее сливовое повидло, сверху – грецкие орехи.

Слопать ломоть – и айда, сайгачить по магале. Еще одно слово.

Магала.

Россыпь карточных почти домишек, печное отопление, сваленный как попало человеческий сор, драный рубероид, саманные стены – крупный, спелый замес соломы, глины, и говна. Хижины дяди Тома. Тенистые дворики заросли бусуйком. Мелкий синий виноград, курчавый, бросовый, душистый, вино из него давили прямо ногами, переливали, живое, багровое, в пятилитровые бутыли. Затыкали заботливо кукурузной кочерыжкой. Называется – чоклеж. Нет, не так, чоклеж – это была полая кукурузная солома, звонкие пустотелые былки. Страшное оскорбление, между прочим. За чоклеж можно было и в дюньдель получить. Не говоря уже про муля. Скажешь кому-то, что он – муль, всё, убьют. Она делала круглые глаза, наклонялась близко-близко, так что он видел зеленые крапинки возле зрачков и волосы, светлые и темные вперемешку. Сливочное масло, медовая коврижка, какао с теплым топленым молоком.

Она жила на магале.

А он – в новой девятиэтажке. Сын советского офицера и врача. Гордость страны. Элита. Не белая, конечно, но бледно-бледно-серая прочная кость. Квартиру дали быстро – через полгода, до этого – снимали, мать была недовольна. Еще не хватало, деньги с книжки тратить. Гоняла отца ругаться, добиваться своего. Пойди и скажи, что тебе положено! А то опять раздадут всё своим нацкадрам! Это была первая республика, в которой они служили. Мать волновалась. До этого всё по РСФСР мотались. Все гарнизоны собрали. Есть на свете три дыры – Термез, Кушка и Мары. А теперь вот – получите. Кишинев!

Получили. Двухкомнатную. Набережная, 39, кв. 130. Первый подъезд. Шестой этаж. А им обещали дать свою квартиру, еще когда отец родился. Ее, разумеется, отец. Невысокий, щербатый, с заросшей сизой рожей. Вечно бухой хохотун. Вот уже и Вальке двенадцать лет, и старшой из армии вернулся, а всё ждем.

Валя.

Ее звали Валя.

Валя с магалы.

Тоже две комнаты – каждая метров по восемь. Глиняные полы. Прохладно. Мать, отец, Валя, старший брат, жена старшего брата, ихнее дите. Так и говорили – ихнее дите. Он даже не разобрался, мальчик или девочка. Поди разберись, когда так орет. К трем годам поняли, в чем дело, – даун. Да куда уж денешь? Пускай ползает, все-таки нямур. Родня. Через стенку жил такой же кагал нямуров – двоюродных, стоюродных, незнамо какая гуща на киселе. Все орут, ругаются, трясут кулаками, обливаются холодной водой из колонки во дворе. Юг. Магала.

Еще во дворе жили старые евреи, бездетные.

Дядя Моисей, слепой на один глаз, скорняк – иголка выскочила из швейной машины, и всё, тю-тю. Но и с одним глазом кушмы такие шил, что очередь стояла. Из горкома приезжали даже. Шкурки болтались на веревке тут же, во дворе. Каракуль, смушка, смрад. Тетя Мина вынянчила по очереди всех дворовых младенцев – строгая. На базаре ее боялись. Вставала в воскресенье в четыре утра, в пять уже бродила среди прилавков, брала живую курицу, дула ей в попу. И вы за эту куру рубель просите? Не смешите! У нее же ж даже жопка не желтая! Валкий с недосыпа крестьянин хватал несчастную птицу, тоже дул ей в зад – сквозь бледные перья видна была кожа, не то желтая, не то белая – не разберешь. Тетя Мина втолковывала по-молдавски, какая должна быть настоящая, правильная кура, торговалась, пока продавец не уступал вовсе за бесценок, и она уходила, важная, выпив стаканчик вина, связка кур обреченно свисает головой вниз, в кошелке синенькие, красненькие, крепкие гогошары, бледный праж, боршч для замы. Он потом вычитал у Стругацких – боржч. Но нет, не то. Это был именно – боршч, кислый. Травка, которую добавляли в куриную лапшу, жирную, густую. Зама. С похмелья оттягивает – только в путь.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Дядя Само (арм.).

Вернуться